?

Log in

baby_writer

Recent Entries

2/27/09 12:48 pm - Сашка снится мне.

Сашка снится мне, снится без конца. Я будто веду двойную жизнь – одну наяву, но с закрытыми накрепко глазами, другую – во сне, где я реальнее себя самого. Мне стыдно, потому что это – измена, мне больно, потому что это – неправда.

Мне жутко, потому что сон нужнее жизни. Я поменял бы их местами, пускай мне снится мой уютный, чистенький быт, папина машина, сигареты в пальцах друзей, клоунада на лекциях. И пусть пустой мир без стен, без красок, без запахов станет моей жизнью. Только бы каждый раз встречать в нем ее.

Из пяти чувств там главное – осязание. Я трогаю и глажу Сашку, я чувствую подушечками каждый ее позвонок, ее волосы щекочут, а дыхание греет. Какая она сейчас, мне неведомо, может быть носит пирсинг в лице или обрила голову. В мой сон Сашка приходит такой, как я ее запомнил, поэтому мне не обязательно на нее смотреть. Я всегда извиняюсь перед ней за то, что живу дальше. За то, что не умер в тот момент, когда последний раз мы разомкнули ладони.

Сашка никогда не извиняется. Она сейчас влюблена в нового мужа, должна пройти пара лет, пока он приестся и Сашка вспомнит обо мне. Она вспомнит. И ворвется в мой уютный быт, подожмет под себя ноги на сидении машины, и будет только сигарета в ее руке, и никаких лекций. Этого ждать так долго. Я хочу трогать ее сейчас. Как я хочу поменять сны с реальностью, ведь Сашка снится мне без конца.

2/11/09 03:34 pm - Строго после приема пищи

Photobucket

Моя Сашка – коробка шоколадных конфет. Судьба прячет ее от меня на верхней полке, а если я потянусь к ней в неположенное время, больно шлепает по пальцам. Сашка выдается мне порционно по неведомому мне расписанию, но строго после приема пищи, когда съел одну конфетку и уже больше не лезет. И это судьба считает правильным, потому что иначе – диатез, иначе – зубы. Иначе, доберись я до коробки, истосковавшийся по содержимому, я смел бы ее в один присест, прямо сидя в пижаме на кухонном полу, размазывал бы шоколад по щекам, ревел бы в голос от удовольствия. И, конечно, получил бы заворот кишок, тошнотворную передозировку Сашки, какая была у меня, когда я только наткнулся на эту коробку, а судьба еще не успела сообразить, что ее следует держать от меня подальше. На самой верхней полке и выдавать порционно, строго после приема пищи.

Да и начинку мне не приходится выбирать. Сашка – это такое шальное ассорти, черт ногу сломит. Завладей я коробкой, я бы опытным путем смекнул, где какая сердцевина, какова она на вкус, лучше ее медленно с чаем или целиком, не жуя.… Но ту редкую крохотную подачку я скорее пихаю в рот, не изучая, не принюхиваясь, ничего не соображая. Я готов к сюрпризам - а куда деваться - и наслаждаюсь долгожданной сладостью, и вздрагиваю от неожиданной кислинки, и морщусь, если вдруг сердцевина горчит. Любой привкус, любой оттенок аромата буду удерживать в себе изо всех сил, лишь бы запомнить, лишь бы дотянуть до следующей дозы.

Что и говорить, я пропащий наркоман. Как я живу между порциями? Ем, сплю, дышу, вот как. Мой рот не посещают никакие вкусы, мой нос не наполняет ни один запах. Я выгнал их всех, чтобы как можно долго носить в себе осадок Сашки. Только раз в год я подхожу к окну и вдыхаю полную грудь – когда начинает таять снег. Весна пахнет Сашкой. Еще можно пожить.

Мне не страшно, что однажды конфеты в коробке закончатся. Судьба сообразительная, верно рассчитывает порции. Как бы не оказалось, что и кухня, и верхняя полка, и коробка конфет давно уж чужие, и руку мне больше за ними не протянуть.

8/23/08 08:27 pm - Страны

Photobucket

Меня называют странным, но это не так. Странные люди, они большие выдумщики. Они видят всякие картины или сочиняют страны и как бы живут в них у себя в голове, отсюда и название - странный. Они всегда говорят медленно и как будто смотрят сквозь тебя. На самом деле им просто не хочется оставлять то, что у них в это время в голове, без присмотра, но приходится странствовать из их мира в этот. А потом они рисуют эти картины или записывают про страну на бумаге; и если спустя годы другим людям это понравится, они станут называть странного человека талантливым.

А я не странный, я просто дурацкий человек. У меня совсем нет своей страны, ни своей картины, ни даже самого маленького острова. Мне кажется, что в моей голове лучше просто никогда не жить, так там неуютно и уныло. Я однажды пробовал записать что-то, и у меня вышло:

Червя клевали петухи,
Ах, это за грехи.

Тогда я был маленький, и мама смеялась, а бабушка сказала, поучительно! и на следующий день умерла, наверное, ее забрали эти пауки. Я больше ничего никогда не записывал.

Потом, уже в школе, у меня появилась соседка по парте. Это была моя единственная соседка, потому что никто никогда со мной не сидел. А эта пришла, и ей некуда больше было сесть, так и стала моей соседкой. Соседка была странной, я это сразу понял: она оттопыривала губу и тыкала в зубы концом косы, а сама была в своей голове. Как-то я спросил: какая она, твоя страна, расскажи. А то у меня нет своей, только одна дурацкая голова. Так мы подружились.

Когда люди подружатся, это означает, что у них не станет друг от друга секретов, ни самых маленьких, ни даже очень больших. Сначала моя подружка разрешила мне провожать ее домой, потом показала свой телевизор, а потом и свои синяки. И моя подружка, в конце концов, позволила мне одним глазиком побывать в ее стране. Там было тепло и ярко, и там все ее любили, и меня там любили тоже; там были всякие животные, но только все маленькие и очень дружелюбные, и дождя там не бывало. И все-таки я не захотел жить с ней в ее стране, потому что там все было как будто из ваты - все пушистое и светлое, и мне стало неинтересно. Я вернулся домой.

Я вернулся и осмотрелся, и как будто кое-что понял, как будто поселилось что-то в моей дурацкой скучной голове. Тогда я пошел к маме и поступил плохо: я рассказал один секрет своей подружки, тот самый, про синяки. И когда, немного спустя, мы сидели с ней в кабинете у внимательного дяди в серой форме, и мама говорила ему про мою соседку: "Это так страшно", я захотел узнать, почему. Мы вышли, и мама стала объяснять мне, что очень страшно жить с такими родителями, которые оставляют на тебе синяки.

Днем позже я спросил у мамы, как так случается, что мне с ней ничего не страшно. Это потому, что она меня не бьет? И мама сказала, нет! это потому что мы есть друг у друга.
Теперь мне кажется, что странные люди - вовсе не странные. Просто очень одинокие и напуганные.

1/28/08 01:37 pm - Не бог весть как.

Photobucket

Я не верю в бога, поэтому прошу у него всякие глупости. Пусть придет поскорее этот долбаный трамвай, прошу я, а то Марченко опять будет купать меня в своем фирменном профессорском презрении всю первую пару! Или: ну что же этот темненький не обернется? Бог, дай-ка ему в лоб посильнее, пусть хоть одним глазиком покосится! Уж так я сегодня причесана хорошо.

Но это я так прошу, несерьезно, бог ведь не водит трамваи.

А вот в сессию я взываю требовательней: пожалуйста-пожалуйста, помоги мне сдать латынь на пятерку! Если сдам, обещаю все лето читать по программе, и не курить, хотя бы по утрам. Ну а если на четверку, то только не курить.

А уж коли сдаю, то это повезло, а обещания можно и не выполнять, бога-то все равно нет!

Бывают дни, когда я даже злоупотребляю своими отношениями со всевышним. Ну такие дни, когда ковыляешь поздно, весь уделанный придорожным месивом, и вот оно, кажется, близко метро, рукой подать. Сейчас, сейчас, минуточка, и в тепло! И тут как поскользнешься каблуком и на спину - хлоп! - прямо под карниз, где птички сидят, а птички эти, глумясь, сверху на тебя капнут... Тут уж, мудак ты, говорю, боженька, пошел бы заместо Петросяна покривлялся, тебе самое оно.

А ответить-то некому. Я отряхиваюсь и дальше иду.

Ясное дело, я не всегда так панибратски звала бога мудаком. Было время, я наизнанку молилась. Последний раз - когда стояла на негнущихся у прозрачной стены палаты, полной хныкающих аквариумов, и бредила: "Прошу тебя, Господи, сохрани мою малышку! Носик-кнопоньку, пальчики эти малюсюсенькие мои не забирай! не забирай!! Я выносила, я родила, я все нутро у доктора в мисочке оставила. Я выращу! Я смогу, я смогу."

Нет, я не верю в бога. А с какой стати, ведь он тоже не очень-то верит в меня.

11/29/07 05:09 pm - Сказка о некрасивой королевне

Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket

У одного Короля была дочь - Королевна. С детства мамки-няньки кроху завивали, одевали в богатые платья и вытирали нос платком, да таким кружевным, что нос маленькой Королевны был беспрестанно красным. Но даже с красным носом она была прехорошенькой, и каждый, кто видел, как она прогуливается с няньками по королевскому парку - Держите же ее, держите, она перепачкает туфельки! Ах, бросьте эту гадость, ваше высочество, это страшная зараза! - сразу нырял в поклон, про себя улыбаясь от глупого счастья, какая же прехорошенькая у нашего Короля Королевна. Так, прогуливаясь в парке, Королевна перешла десяти, а потом и пятнадцатилетний рубеж - и изменилось только-то и всего: ее платья стали чище, а лицо дурнее.

Да, Королевна с возрастом не становилась красавицей, увы! Из пышных кринолинов и атласных лент торчали худющие, злые подростковые локти, жесткие коленки и длинный, сильно сужающийся к кончику, нос. Мамки да няньки по-прежнему ежедневно завивали жирные вялые волосы, вплетая в них цветы из королевского парка, но цветам было так неуютно на некрасивой голове, что они сникали, не успевала Королевна покинуть покои. И придворные, как и прежде, склоняли головы, завидя Королевну, но выглядели их головы столь же поникшими. А великий Король стал еще и печальным Королем - столько надежд он возлагал на свою прелестную дочь, но все они развеялись по ветру, как утиный крик над королевским парком.

Среди дворовой черни много раз ходили страшные сплетни, что Королевна околдована Черной Ведьмой, затеявшей истребление всего королевского рода, и потомки короля пойдут все чудовищней и чудовищней, до той поры, когда никто не возьмет в супруги ни одного королевского наследника. И одна только молоденькая Белошвейка, до смерти боявшаяся колдовства, зажимала маленькие ушки и не слушала сплетен. Ей нравилась некрасивая Королевна, хотя бы потому, что она была дочкой Короля.

Остроносая Королевна нечасто встречалась с Белошвейкой, но если встречала, долго не могла вернуться к обычным королевским заботам. Ей не давало покоя маленькое личико Белошвейки и ее натруженные пальчики на ручке корзины. Лишь Королевна видела безупречные черты лица девушки, ее локти становились еще острее, а длинный нос морщило недоумение. С младенчества ей твердили, что она, Королевна, должна обязательно быть прехорошенькой, только тогда королевичи из соседних королевств станут, пихаясь, просить ее руки, а потом колоть друг-друга шпагами за стенами дворца. А если Королевна некрасивая, а на самом деле красивая - Белошвейка? Кто тогда будет просить руки и колоть шпагой?

Вечерами, пока мамки чесали перед сном ее тусклые волосы, Королевна решала задачку: кому же следует быть королевной - дочке короля или красивой Белошвейке. Ей очень не хотелось подвести папу, который так мечтал, чтобы королевичи толпились, а он знай себе выбирал, с каким королем ему родниться, а с каким воевать. И после седьмой встречи Королевна приняла решение.

В тот же вечер к Королю привели старуху-оборванку: нищенка ошивалась у ворот и просила хлеба, а за то обещала выдать тайну уродства королевны. Король распорядился принести и хлеба, и вина, а когда нищенка отставила чарку, выгнал всех придворных из залы и сам спустился к старухе. Она узловатой рукой стирала мокрые крошки с губ, а взгляд из-под сального платка был ясным. Король говорил с ней до полуночи, а после просил проводить за ворота, а сам поднялся к Королевне.

- Ваше высочество! - сказал Король, - Прошу выслушать меня, хоть слова мои горьки, и произнести их будет непросто. Твоя мать была красивой женщиной, самой красивой среди всех, и самой нежной и доброй, и, умирая, она шептала мне: "Мой король, не печальтесь! Я подарила вам дочь - она будет первой красавицей королевства. И королевичи станут, толпясь, просить ее руки..." Ведь мать не может ошибаться! И вот сегодня одна женщина открыла мне глаза. Она знала людей, похитивших мое дитя из колыбели и положивших туда своего ребенка, чтобы их дочь росла в королевских покоях и не видела бед. Мне вернут мою красавицу-дочь. Ты же, их родное дитя, должна на рассвете покинуть дворец и вернуться туда, где тебе место.

Король приказал дать Бывшей Королевне немного золота, хлеба и простое платье, и за ее спиной затворили ворота. В тот же миг к ней подошла вчерашняя нищенка и повела прочь от дворца. Они миновали луга, где королевская дочь так резво и ловко скакала на своем пони, прохладный ручей, сокрытый нежной опушкой леса, куда охотники с гиканьем врывались напоить лошадей и, наконец, вошли в самый темный лес, какой только имелся в королевстве. Там спутницы остановились, и Бывшая Королевна отдала старухе все свое золото и хлеб. Да вытащила из-за пазухи ожерелье из розового жемчуга.

- Иди с миром, бабушка, - все еще по-королевски сказала девушка, - больше я тебе ничего не должна. Ты хорошо послужила мне.
- Ты доброе дитя, - сказала ей старуха, - Эта награда более чем щедра, ведь Короля нетрудно было обмануть. Куда же ты пойдешь теперь, ваше высочество?
- Я буду искать свою судьбу, - сказала Бывшая Королевна и двинулась дальше в самую-самую чащу.
Старуха возвратилась к себе в избу, где рассказала, какая история приключилась при дворе. Старшая сестра ее была, как водится, колдунья - не добрая, не злая, а Обыкновенная Ведьма. Ее-то и попросила старуха вознаградить Бывшую Королевну за смелый поступок.

- Я знаю, какого дара не хватает Бывшей Королевне! - проскрипела та. Стала Обыкновенная Ведьма разводить черный огонь под тремя дубами, собирать чародейские травы да коренья, бросать в дырявый котел и ворожить. Когда варево в котле стало кроваво-красным, Обыкновенная Ведьма бросила туда жемчужинку из розового ожерелья, чтобы навсегда привязать колдовской дар к Бывшей Королевне. А дар был таким: отныне Бывшая Королевна смотрела глазами, а видела... чем она видела, нам знать не дано, ведь дар такой в королевстве был у нее одной. А видела она сразу самое нутро человека, самую сердцевину, где нет места всякой внешней шелухе, а сосредоточена простая истина - хороший человек или плохой. Но только не подумали Обыкновенная Ведьма и ее сестра, что не предупредили они королевскую дочь о ее новом даре. Поэтому, довольные собой, они потушили черный огонь под дырявым котлом и легли спать.

Долго ли, коротко ли плутала по темному лесу Бывшая Королевна, много ли ночей провела на сырой земле, питаясь корешками и орехами, но вышла, наконец, на белый свет и очутилась на краю села. Один из домов стоял чуть поодаль, на лесной опушке, и жила в нем пара - Горбатый Карл и Кривая Марта - деревенские уродцы. Над ними насмехались и глумились селяне в редкие минуты досуга, а обычно в бабье лето и в праздники. Туда и постучала странница. Ей открыли дверь двое ладных, розовощеких и улыбчивых крестьян. Конечно, такими увидела их Королевна, замороченная ведьминым даром, ведь уродцы были неунывающими, трудолюбивыми и сердечными людьми.

Бывшая Королевна вежливо поприветствовала хозяев, и с учтивостью, достойной королевны, просила их пустить ее испить воды и умыться. Крестьяне были удивлены тем, как говорила с ними девушка, будто бы с нормальными людьми, и даже лучше! Они отвели ее в дом, накормили и согрели ей воды. За едой они расспрашивали путницу, кто она и откуда забрела в их края, но Бывшая Королевна не желала обманывать добрых крестьян, а правде никто не поверил бы, поэтому она только качала головой. Уродцы решили, что девушка беспамятна, и предложили ей остаться и жить с ними, и нарекли Сильвестрой, что значит "лесная". Бывшая Королевна с радостью зажила с новыми друзьями, помогала им по хозяйству, насколько могла, и вскорости научилась возделывать огородец и вести дом ничуть не хуже крестьянки, а ее нежные пальчики стали натруженными, совсем как когда-то у Белошвейки. А о своем даре она так и не узнала, ведь в доме уродцев отродясь не бывало зеркала.

Минули годы, и вот королевство огласили визги труб. Они несли всем подданным благую весть о скором замужестве дочери Короля. Это была Самая Благая Весть после той, про чудесное возвращение настоящей Королевны. Весь-весь честной люд был приглашен на церемонию венчания во дворец, а для дряхлых старцев из ближайших сел даже отправили повозки, и какие по дороге не сломались, такие и свезли ко дворцу всех зевак и проходимцев, а добрые люди пешком пришли. Среди прочих в нужный день ко дворцу подошла и Бывшая Королевна, кутая тонкий нос в холщовый капюшон, тяжело колотя по земле лесной палкой, скрючившись на подобие Горбатого Карла.

Бывшая Королевна страшно соскучилась по дворцу и по придворным, не говоря уж об отце. Со слезами она разглядывала любимые луга, суровые каменные стены и мосты, крохотных стражников на обзорных башнях, и даже осточертевший ей в детстве королевский парк. Вот только ни среди дворцовой знати, ни среди слуг ни одного знакомого лица так и не встретила Бывшая Королевна! Ведь невдомек ей было, что тот чистенький мужичок, в каждой морщинке укрывающий добродушие, на самом деле их угрюмый садовник, известный на все королевство своими маргаритками и багровыми шрамами во все лицо; вон та осанистая матрона, направо и налево кивающая так снисходительно, - попросту жена молочника; а одутловатые щеки с дерзкими глазками принадлежат самой хорошенькой и учтивой из фавориток Короля. Лишь только одного человека узнала Бывшая Королевна, ведь на любимого родителя всегда смотришь глазами, а видишь сердцем.

И вот людское море схлестнулось и потянулось к собору - церемония началась. Из пышных карет стали выводить виновников, но сколько не ломала глаза бедная Бывшая Королевна, никак не могла разглядеть в глуповатом рябом личике невесты утонченных черт Бывшей Белошвейки. Да и жених оказался ей под стать - короткий дурацкий лоб, приоткрытый рот и в глазах туман. Разом похолодело сердце у Бывшей Королевны. Как же так напутала старуха-нищенка, что за настоящую королевну выдала не красивую Белошвейку, а обыкновенную простушку! Рванулась Бывшая Королевна сквозь толпу, чтобы пасть Королю в ноги да надеяться на его отцовское прощение, но бдительные стражники плотнее сомкнули плечи и пригрозили ей алебардой, а самый маленький с крысиной мордочкой больно ущипнул пониже спины и обозвал килькой.

Свадебная процессия проследовала мимо и скрылась в дверях собора. Пунцовая от стыда и ярости Бывшая Королевна пустилась бегом через дворцовые площади, по мостам и мостовым, через луга и рощи, пока не оказалась опять в самой глухой чаще самого темного леса. Она кричала и выла, проклиная глупую старуху и собственную самонадеянность, и этим так растревожила обитателей лесной глуши, что одна раздражительная белка запрыгала с ветки на ветку, сетуя на непрошенную гостью всем встречным подряд. В ту пору случилось нашей старой знакомой Обыкновенной Ведьме собирать в лесу чудодейственные растения для колдовских нужд и простой хворост для очага. Ей-то на вязанку и сиганула взбалмошная белка со своими жалобами, и вмиг догадавшись, что за птица кричит в чаще, Обыкновенная Ведьма поспешила туда.

Лишь только растолковала старуха Бывшей Королевне, откуда она знает ее историю, как та накинулась на нее с кулаками и потребовала немедленно вести к сестре, погубившей ее саму, да и все ее королевство. Насилу старой Ведьме удалось успокоить шальную королевскую дочь, усадить и заставить рассказать, чем не угодила ей ведьмина сестра. И только она поведала о простецком виде невесты, припомнила Обыкновенная Ведьма, каким редким даром наградили сестры Бывшую Королевну, а предупредить забыли!

Весть о подарке ошарашила Бывшую Королевну, бедная девушка не знала, что и думать.
- Так вот почему я не встретила ни одного знакомого человека во дворце! И что же, под венец на самом деле пошла красивая Белошвейка? - спросила Бывшая Королевна.
- И к алтарю ее ведет Прекрасный Королевич, - сказала Обыкновенная Ведьма.
- Вовсе не прекрасный, - возразила Бывшая Королевна. И задумалась.
- Что ж, если все, как надо, то папа счастлив? - сказала она, наконец.
- Ты увидела на его лице печаль? - спросила в ответ старуха.

Бывшая Королевна поднялась и отряхнула подол от сора.
- Спасибо вам, бабушка. Я вернусь к своим друзьям и буду жить, как раньше.
- Что же ты, дочка, не хочешь увидеть себя? - и старуха указала пальцем на тропинку, ведущую к лесному озеру.
Бывшая Королевна пошла по тропинке. Вода озера была гладкой и чистой, и только небо отражалось в нем во всем своем величии да кроны гигантских елей. Бывшая Королевна присела на берегу и стала смотреть в землю. Она старалась вспомнить все добрые и красивые лица, встретившиеся ей на пути, но вспоминались только пустые глаза Прекрасного Королевича и серенькая Белошвейка. За ее спиной тихо появилась Обыкновенная Ведьма, подождала, покачала головой и ушла со своей вязанкой в чащу, оставив Бывшую Королевну одну на берегу лесного озера.

10/16/07 11:30 am - СИЛА ИСКУССТВА, рассказ

Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket

В небольшом, но богатом кабинете за столом сидели двое - импозантный, манерно жестикулирующий мужчина, с ярким платком в кармане полосатого пиджака, и благообразный парнишка в клетчатом шарфе с портфельчиком на коленях. Мужчина качал головой и барабанил пальцами.
- Милый юноша, мою компанию ценят за профессиональное исполнение! Я не могу, не могу себе позволить взять человека без опыта работы, с каких-то там курсов.
- Я занимаюсь графикой с восьмого класса, Эдуард Леонидович! Быть может, я смогу оставить вам свои работы? Если место вдруг освободится...
- Э нет! Только на днях взяли человечка - прекрасный, талантливый работник, с отличным резюме, - мужчина слегка хохотнул, - и другими достоинствами. Так! Ну хорошо, хорошо, Олег. Раз уж вы, эдакий проныра, до моего кабинета дошли, давайте свои креативы. Погляжу.
Диск вмиг был вручен и проглочен машиной. Эдуард сытым коршуном сгреб мышку и наклонился к монитору. Щелчок, второй, и вдруг он сощурился, задрал бровь, ухватил себя за ноздрю и принялся теребить - вправо-влево, вправо-влево, как будто ставней хлопал - а потом повернулся к Олегу и разом перешел на "ты".
- Это - твои работы, значит?
Мальчик кивнул, указывая пальцем в экран.
- Вот в этой папке еще три дэ графику посмотрите.
Эдуард вернулся к просмотру и злосчастной ноздре. Потом, оттолкнувшись ногами, отъехал на кресле на середину комнаты, вскочил и вскинул руки. Уронил руки. Сжал кулаки и поднес их к самому своему носу и, наконец, выставил пальцы вперед, как мертвая паночка, целившая удушить Брута.
- Так! - гаркнул он и развернул свои пальцы прямо к лицу парнишки, - Чем докажешь?
- Докажу что?
- Что твои это работы.
- Там копирайт стоит...
- Ну да, ну да, копирайт стоит! Хочешь, сейчас мой стоять будет?
- Эм... А что Вас смущает?
- Ну скажи, скажи! Как мне знать, что это твои рисунки?
- Ну вот фотография там обработана - моя. Где векторная графика, откройте.
Эдуард прыгнул к монитору и заклацал мышкой.
- Где? Ну где?
- Вот эта. Это я. В этом самом шарфе, кстати.
Взгляд заплясал с лица мальчика на рисунок и обратно.
- Так! Шарф вижу! Почему нет очков?
- Я в был линзах.
- Так!
В театральной тоске Эдуард прижал запястье ко лбу, попятился и рухнул в кресло. И из-под руки глянул на Олега: тот молча ждал, и лицо его ничего не выражало. Мужчина разочарованно хмыкнул, потянулся к телефону и сахарно пропел в трубку:
- Светочка, девочка моя, у тебя портфолио с собой? Будь добра, ангел, принеси его дяде Эдику. Хочу похвастаться!
Спустя пару минут дверь распахнулась и впустила девичью попу, а за попой блондинку - она пятилась, обеими руками обхватив туго набитую розовую папку. Войдя, развернулась, облила презрением мальчишку и шефа и плюхнула папку на стол. На лице ее читалось "Ну?".
- Садись, ангел, - шепнул ей Эдуард и проводил взглядом траекторию движения ее декольте.
Развязав веревочки, он стал вытягивать из папки листы бумаги, и раскладывать в две стопочки изображением вниз; Светочкино презрение стало почти осязаемым. Наконец, Эдик закончил работу и спросил:
- Сколько я тебе плачу, зайчик?
- Тысячу, Эдуард Леонидович, - пропела, передразнивая манеру шефа, Света.
- Так! - он обратился к Олегу, - Милый мальчик! Позволь представить тебе нашего дизайнера Светочку. Светочка с первой минуты поразила меня своим недюжинным мастерством, внушительным послужным списком и исключительным личным обаянием, - декламировал он, скосив глаз в декольте.
Концентрация Светиного презрения в воздухе достигла апогея.
- Позволь также, я покажу тебе некоторые ее работы, которые, надо сказать, еще при первом просмотре очень, очень меня впечатлили!
Неделикатно хапнув одну из стопочек со стола, он метнул ее лицевой стороной на стол; картинки легли неровным веером. Олег выкатил глаза: со стола на него смотрели его работы - монтажи, векторные и объемные рисунки, обработанные фотографии - самые лучшие из коллекции. На его лице заплясала обида, но он справился, сглотнул и поднял глаза на Эдуарда. Тот смотрел не на него - на Свету. Света - в монитор компьютера, прямо на рисунок мальчика в шарфе совсем с другим копирайтом.
- Сколько я тебе плачу, зайчик? - повторил Эдуард.
Светино презрение стало больше походить на отчаяние. Она молчала. Молчал и Олег. Приподняв вторую стопочку листов, он стал перебирать их, и что-то недоброе изогнуло ему губы. Он стал так же небрежно метать на стол рисунки, мстительным, ледяным голосом разъясняя Эдуарду:
- Эти рисунки - я не знаю названия - из галереи Сайкоарт ком. Ник автора - Симба. Этот из серии "Очевидное невероятно", а этот - "Хозяйка леса", там есть любопытные приемы, кстати. Это "Падение Ангела" - работа норвежского дизайнера Пера Кристенсена с сайта Девианарт. До недавнего времени он был парикмахером, потом изучил фотошоп и стал лучшим среди любителей. О, а вот и он сам - это автопортрет. На самом деле здесь почти и нет обработки, свет поставлен таким образом при съемке. Про автора этой работы я знаю мало, ее звовут Памела Борн, она создала для своих работ сайт на Народ ру - там, кстати, и у меня сайт есть. У нее все в стиле фэнтези и с такой же своеобразной техникой. Ссылка у меня в избранном, если желаете...
Эдуард выслушал до конца. Почти все работы из второй стопки лежали перед ним, разоблаченные и обезвреженные. Сам обличитель, тут же устыдившись вспышки ехидства, сник.
- Ябедник! - с уважением сказал ему Эдуард.
Светочка терзала нижнюю губу, глядя на плинтус. На лице ее все еще читалось "Ну?", только уже с другой интонацией.
Эдуард встал. Прошелся к окну и обратно. Эдуард упивался паузой.
- Так сколько я плачу тебе, зайчик? - спросил он в третий раз.
- Тысячу, - вяло повторила Света.
- Олег! - он простер руку к мальчику, - В этой компании, так славящейся своими профессионалами, я, оказывается, плачу тысячу долларов жулику! Бесчестной, лживой девице! Позор.
Он сел.
- Светочка, убирайся, ты уволена. Олег, вы приняты! Я буду платить вам двенадцать сотен! Нет, - он повысил голос, так чтобы слышала выходящая Света, - полторы тысячи!!!
Света жахнула дверью.
- Стоп. - прибавил он уже тише, - Полторы - это перебор. Тысячи триста довольно?
- Я... я...
- Да, да, без опыта, с каких-то курсов. Кошмар.
Он сцепил пальцы в замок и ткнулся в них подбородком.
- Так! Ваши работы меня поразили еще будучи представленными этой плутовкой. Ваши познания в современном графическом искусстве глубоки, я бы даже сказал, грандиозны! В вашей работоспособности я уже не сомневаюсь. Вы на вид скромны и - кто знает - перспективны, быть может?
Он вывел рукой полуокружность в воздухе, означая этим финал беседы.
- В конце концов, сказано - сделано. Выходите с завтрашнего дня. Наказать вас штрафом я всегда успею. Идите, идите. Ахахаха, ну какова шельма!

...

Мальчик вынырнул из молотящих дверей бизнес центра, кутаясь в шарф. Он дошел до поворота, свернул, вместе со струйкой прохожих влился в толпу ожидающих сигнала на переход и обнял сзади светловолосую девочку, привалившуюся плечом к светофору. Света обернулась и кинулась ему на шею.
- Ну? Ну как?
- Ты же слышала. Я принят.
- Ииииииии! Получилось!!! Наконец-то, наконец-то!!!
- Мы молодцы, кисуля. Ну хоть с пятого раза, а повезло. Я когда его увидел, думал, этот точно не возьмет, а если и возьмет, то денег не прибавит. Такой въедливый взгляд у него - как у той бабы, которая на триста долларов предложила пойти.
- Еще какой въедливый. Если бы не только на сиськи смотрел, он бы тут же понял, что резюме белыми нитками шито.
- Он скинул-таки. Тысяча триста.
- Вот жук!!! А ору-то было. Ну и черт с ним, это же здорово!
- Лишь бы завтра не передумал...
- Нееет, этот не передумает. Он такой весь из себя мужик. Слово - кремень.
Света запрокинула голову и залилась счастливым смехом, а Олег нежно уткнулся ей в волосы носом.
- Малыш мой... Прямо сейчас будем другую квартиру искать, больше ни дня в этом клоповнике. Теперь у нас все будет, все, что захочешь. После такой практики ты точно в свою Щепку поступишь, не сомневаюсь. Эй, зеленый мигает! Ну-ка, побежали!
И мальчик с девочкой за руки кинулись наперерез ревущим столичным автомобилям.

9/14/07 01:30 pm - Повесть пока без названия. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket

Вздрагивая плечами от весенней предрассветной прохладцы, запинаясь носками кроссовок о плиты, идет по трамвайным путям девочка-подросток. Худенькая, нахохленная, светлые волосы брошены вдоль спины, на бледном личике доживает вчерашняя косметика. Короткие шорты выставили на показ усталые ноги, где на коленях расплываются, вспухая, коричневатые кровоподтеки. Огромная мужская футболка то и дело сползает с острого плеча.
Девочку, раздраженно потренькав, обгоняет первый за это утро трамвай. Она замирает на секунду, решая, бежать ли следом, но до остановки еще полпути, и, обняв себя дрожащими ручками, девочка продолжает путь к дому пешком.

...

Неверным было бы утверждение, что Виктоша являлась исключительно романтичной натурой. Романтик в ней никак не мог дать должного отпора цинику - доверяя своему сердцу и творческому настроению, она, тем не менее, верно подмечала все реалии нелегкой жизни подростка и в душе не строила особых иллюзий. Она любила рассвет и всем существом тянулась к переливчатому прохладному небу, жалея, что не может взлететь, но знала, что тот, кто в этот момент сжимает ее ладонь и вместе с ней восхищается этим вечным чудом, завтра непременно полезет в лифчик. Такова была жизнь, и противиться заведенному порядку, глотая таблетки за запертой дверью ванной, представлялось неразумным. Поэтому Виктоша отвергала руку, равнодушно меняющую ладонь на лифчик, исключительно в случае приступа неодолимого отвращения к ее обладателю.

Полное одобрение такой теории Виктоша получала и от подруги - а уж той во всем можно было доверять, ибо ее самым уникальным человеческим качеством была рано развитая интуиция и какая-то своеобразная житейская мудрость. Возможно, сложились эти качества по семейным обстоятельствам: подруге выпала доля старшей и единственной дочери в суетливом многодетном семействе, подрастающем за высокими стенами бывшей коммуналки. Ватага братишек уже с самого раннего ее возраста и день ото дня все чаще оставалась на сестру, и она с тем самым рано созревшим материнским чувством раздавала необидные оплеухи своим Матвеям, Арсентиям, Еремеям и справлялась в чем-то лучше матери, и даже не раздражаясь могла объяснить, почему многодетные родители так тяготеют к диковинным именам. Саму подругу звали Февронией, но из-за непривычного слуху имени друзья приспособили для нее удобную кличку "Янка", образованную попросту от фамилии Янковская.

Полненькая, смешливая, чуть картавая Янка выгодно оттеняла Виктошу с ее астеничной томностью и некой романтичностью образа. Неразлей вода с раннего детства, с ненавистной, но обязательной музыкальной школы, категорический совместный отказ от которой стал для них первым символом подростковой независимости, они вместе осторожно изучали психологию, культуру, социологию, не только в рамках школьной программы, но и в полевых условиях спальных районов Москвы. Постепенно взрослея, они превратили свои отношения в образец настоящей мужской дружбы, когда любая просьба друга выходит на первый план, а ошибки без истерик прощаются за стаканом вина, и чуть надтреснутый мир скрепляется твердым рукопожатием, при этом добавляя в эту дружбу обязательный элемент девичей нежности и тот глубинный уровень эмоционального понимания, которого иногда так не хватает мужчинам.

Родители обеих твердо отказались переводить подруг в одну школу, рассудив, что это непременно пагубно отразится на учебе, но в качестве компромиса предоставили им достаточно свободного времени для ежевечерних прогулок, с каждым годом отдаляя час обязательного возвращения домой. И девочки с лихвой отыгрывались за упрямство предков, используя вечерние часы на всю катушку - в клубах, в парках, во дворах, заводя случайные и опасные знакомства, а потом с хохотом и сладким страхом убегая от через чур навязчивых кавалеров. Виктошин циник кутил и бесновался, цепляясь за любую возможность удовлетворить самые острые подростковые желания - на халяву выпить, покурить и урвать побольше внимания от противоположного пола.

Постепенно их жажда адреналина поутихла. К своим пятнадцати они чуть посерьезнели, оставили лихой риск и заинтересовались извечными девичьими ценностями - бесчисленным множеством романтических переживаний и построением стабильных отношений с непостижимыми, инопланетными мальчишками.

...

Антон считал Виктошу ледышкой, хоть и обожал. И был прав, ее действительно начинала пронизывать ледяная неприязнь, когда тот своими щенячьими глазами заглядывал в ее зрачки.

"Бррррр... Такой идеальный! - жаловалась она Янке, - Он правильный до неприличия! Его обожает моя мамочка, мне завидуют одноклассницы... А меня от него тошнит!"

В Антоне было все, что только загадывает школьница, думая о принце. Спокойный, рассудительный, заботливый, сильный, недурен внешне и вовсе не обделен умом, а главное, остроумием, еще будучи старшеклассником имеет приличный заработок, массу серьезных увлечений и перспективных знакомств, и прочее, прочее - волшебная картинка! Но Янка не особенно удивлялась отношению подруги, ни минуты не сомневаясь, что если бы Антон вел себя с ней так же, как с другими девушками, если бы привычно держался образа недоступного красавца, Виктоша была бы от него без ума, как и добрая половина Янкиных одноклассниц. Но на беду, Антон успел влюбиться первым...

Виктоша была впервые представлена Антону и другим Янкиным одноклассникам, когда все вместе они отправились в ночной клуб, просто так, без повода - танцевать и отмечать выходные. Пьяная Виктоша хотела двух вещей: курить и целоваться. Когда целоваться было не с кем, всегда выручала подруга, поэтому Янкины губы были Вике отлично знакомы. И после трех тостов за знакомство Виктоша выбралась с диванчика и потянула Янку танцевать.

Янка тоже была пьяна. Тогда пропадала вся ее материнская нежность и рассудительность, как не бывало, и Янка становилась развязной, даже похотливой толстушкой со смешинкой в зрачках.
Они закружились прямо у столика, переплетя волосы, пальцы, губы; одноклассники засвистели, довольные остреньким представлением. Напрягся один Антон, поднялся, разжал Янке пальцы и унес Виктошу обратно на диван. И пока Янка растерянно соображала, тот уже во всю целовал Викино лицо сам.

На следующий день Антон набрал ее номер первым, когда Виктоша едва оправилась от похмелья и еще не успела задуматься, позвонит или не позвонит тот странный мальчик, как его там зовут. Он позвонил и позвал пройтись, обещал полечить, накормить и приласкать. И на встречу Виктоша шла уже полностью подкованная всей информацией об Антоне, какую только могла дать ей Янка. И про все его лучшие качества, и про то, что он настоящий принц, и про то, что принцессой стать еще никому не удавалось.

Внешность Антона совсем не разочаровала Виктошу, с ним было приятно пройтись и ловить завистливые взгляды. Но и искорка никак не проскакивала. С ним было интересно, спокойно, но уж очень часто и назойливо он заглядывал ей в зрачки, касался щек влажными ладонями и называл с этаким торжественным обожанием - Виктория. На втором часу прогулки Виктоше уже было обещано знакомство с будущей свекровью, когда та вернется с юга, совместная поездка в Бельгию на Новый Год, а пока самое нежное и преданное сосуществование двух любящих сердец - Виктории и Антона. Виктория слушала вполуха, глядела под ноги и чуть заметно улыбалась, а внутри ее шла кровавая, мучительная битва, без пленных и компромиссов. Когда же Антон отвез Виктошу до дома на такси, перед этим вручив трогательный цветок с сине-фиолетовыми бутонами на прямом, длинном стебле, циник все-таки вышел победителем из этого поединка, а побитый и раздавленный романтик, презрительно отплевываясь, забрался в самый дальний уголок Виктошиного нутра и принялся изредка оттуда поскуливать.

Дома Виктоша объяснила отцу букет, рассказала маме о новом ухажере и обещала им обоим привести и представить Антона, чтобы они дали добро на их поздние прогулки. Когда с официальной частью семейного вечера было покончено, Виктоша сосредоточено принялась копаться в себе, пытаясь обнаружить хоть малюсенькое оправдание такого несправедливого насилия над ее обиженным романтиком. Циник, занявший главенствующую позицию, уверенно заявил, что раз само в руки плывет, то грех не взять. А вдруг целуется он хорошо. Романтик поскуливал из угла, что принимать подарки у человека, которого даже обнять в благодарность не хочется, это как-то совсем мерзко. Тогда циник великодушно уступил: ну если окажется, что целуется отвратительно, то он сдается и не станет настаивать. На том и порешили.

Целовался Антон напористо и слюняво; первый раз Виктоша даже сплюнула, не удержалась. Только подлый циник не желал сдавать позиций и объявил свое обещание не имеющим силы, а поцелуй не таким уж отвратительным. Уж очень цинику нравилось, что теперь у Виктоши есть настоящий парень, к тому же почти настоящий принц! Постепенно Виктоша нашла самый подходящий образ для своих встреч с Антоном - образ томной ледышки, снисходительно принимающей ухаживания, и без страсти, изредка, проявляющей благосклонность в виде легких объятий. Антон, будучи самым настоящим страстным скорпионом, серьезно страдал от Виктошиной холодности, лишь иногда решаясь со всей силы прижать ее к себе и завладеть ее ртом. В такую проблему несовпадения темпераментов был посвящен один только близкий друг Антона Денис, который с присущей ему невозмутимостью умел волшебным образом, с легкой иронией в голосе, успокоить: "Трахаться, что ль, не любит... Значит, будет верная. И тебя никто не обвинит, если что..."

И будучи без ума от Виктошиных нежных прядей и царского надменного взора, Антон не заметил другого, пристального и пораженного взгляда, которым с первой секунды знакомства уставился на принцессу близкий друг Денис.

А Виктоша увлеченно играла в Снежную Королеву! С друзьями Антона держалась любезно и приветливо, улыбалась шуткам и жаловала заинтересованные взгляды, Антон же ни разу не был допущен даже до ледяной щеки. Виктоша не запомнила и половины имен, но хорошо прочувствовала липкую женскую зависть, брызгами обдававшую ее из под ресниц остальных девчонок. Циник купался в этой зависти, ликуя, и даже романтик на время забыл скулить и затаил дыхание - так высоко надо всеми парила принцесса Виктория! Уже дома Виктоша с удовольствием подвела итог: от нее в восторге все друзья Антона и ее ненавидят все поголовно девушки в его окружении, кроме преданной Янки. Циник ухал от гордости, романтик же предпочел промолчать. Он, сам того не подозревая, набирался сил для реванша.

...

Раздался звонок.
Странный голос - странный, но манящий - называл ее по имени. Он говорил медленно и тихо, этот голос, чуть растягивая слова, шажок за шажком подбираясь к самому Виктошиному сердечку.
Звонил близкий друг Антона, Денис, с какой-то вечеринки. Виктоша смутно помнила его - он был то ли худеньким и темным, то ли кудрявым и светлым. Только этому голосу не нужно было лицо - он был сам по себе, взволнованный, но решительный, чарующе ритмичный, со сказочными мурлыкающими интонациями - голос усмехающегося зверя.
- Ты, наверно, не поверишь... Я и сам не верю, что сейчас это скажу. Никогда не чувствовал такого раньше, я боюсь ошибиться. Но мне кажется, что я тебя люблю.
- Немножко неожиданно...
- Я понимаю. Поэтому позвонил через три дня, а не на следующий. Я когда тебя увидел, я прямо чуть не умер. Подумал, кажется. Но нет, это не так, я три дня как неживой. Тебя хочу.
- Мне как-то странно это слышать...
- Странно? А мне казалось, тебе должны каждый день звонить и говорить "люблю", разве нет? И знакомые, и незнакомые.
- Но ты ведь друг Антону, как же ты себе это представляешь?
- Что представляю?
- Нас...
Она говорила с ним минуту, но слово "нас" уже жило в ней. Оно прозвучало так легко, будто этот голос в трубке из чужого за эту минуту стал родным и ничто на свете больше не должно было перемениться. И ничто не сможет помешать ему ею завладеть.
Голос все понял и тут же стал чуть уверенней и задорнее.
- Я не думаю об Антоне. Это неправильно, ага. Но не могу думать ни о чем, кроме твоих волос. Ты ничего сейчас не отвечай, хорошо? Я все скажу тебе в глаза, когда мы увидимся.
- Когда?
- Когда... Антон приглашает всех в гости на выходные, родители уезжают отдыхать. Паршиво пользоваться моим положением... Но он шепнул мне, что ты будешь там.
- Он не звал.
- Значит, позовет. У меня сердце обмирает при мысли, что я увижу тебя еще раз. Я скажу тебе все это снова, ладно? Прямо в лицо, скажу, что это правда, чтобы ты поверила. Если хочешь, я буду кричать!
- Не надо кричать, ты обидишь Антона.
- Я готов кого угодно обидеть. За тебя.
Виктоша опустила трубку - ее словно колотил озноб. Было удивительно приятно, и вместе с тем нестерпимо жутко: что за человек может позвонить и сказать такое незнакомке... особенно, если она девушка его лучшего друга?

...

Надо ли описывать, с какой тщательностью Виктоша собиралась на вечеринку к Антону - не ради Антона. А ради мальчишки, внешности которого не помнила, а знала только имя и то, что до изнеможения хочет слушать его мурлыкающий голос.
Он задерживался. Остальные ребята были в сборе, и уже разбежались по разным комнатам изучать антонов компьютер последней модели, разливать пиво, выбирать диски. Виктоша чувствовала, что каждая минута ожидания забирает у нее частичку жизни.
Он задерживался.
Почему? Он не придет? Тот звонок был просто пьяной шуткой...
И даже не у кого спросить! Виктоша спряталась в спальню и забилась в угол дивана, прижав ледяные пальцы к обмирающему сердцу. Вроде, приходил Антон и звал в кухню, вроде, прибегала Янка и тормошила за плечи; но лишь в момент, когда в общем гуле голосов Викино ухо различило его бархатную речь, будто спала тягучая пелена: он здесь!
Денис показался в дверях спальни и замер на пороге - глаза в глаза. Чужое и любимое лицо, незнакомый и обожаемый взгляд, непривычная и родная ухмылка в линии рта. Он оказался темноволосым, смуглым и худым, но поджарым, как молодой леопард: вроде бы еще котенок, но под кожей уже видны крепкие и опасные в своей силе мускулы. Рядом с ним статный и широкоплечий Антон казался просто увальнем.
Одна только проницательная Янка подметила моментально разлившееся в воздухе трескучее напряжение и молчаливую паузу, в течение которой с Викиного лица уходила краска, оставляя одни огромные, застывшие глаза, и неловко замялся в дверном проеме Денис.
Денис тихо поздоровался и прошел к окну, не отрывая глаз от бледной Виктоши. Завел светскую беседу с Янкой, шутил над щегольской рубашкой Антона, интересовался программой на вечер, а Виктоша молчала, боясь прервать чарующее журчание его речи. Наконец, Денис двинулся к выходу, вполоборота опять глянул на Виктошу, и, ударяя слова, произнес:
- Я на лестницу курить.
Янка вскинула брови, наблюдая, как подруга вылетела следом, на ходу надевая босоножки. Тяжелая входная дверь пропустила ее на прохладный лестничный пролет, где ждал Денис, и скрыла от глаз.

Остановились у стены. Он не стал брать сигареты из протянутой пачки, а сказал с нежным укором:
- Я же не курить сюда шел.
Виктоша закурила одна; оба глядели в пол, и только их пальцы осторожно соприкасались, готовые в любой момент отдернуться при малейшем шорохе входной двери.
- Это была правда. И я готов повторить все еще раз.
Сохло горло. Романтик, ликуя, бросал цветы на могилку циника, а Виктоша шепнула:
- Это же нечестно, да? Мы не можем так обидеть Антона.
Денис еле слышно выдохнул с облегчением: больше не нужно слов. Она согласна.

На следующий день Янка с утра набрала Виктошин номер и потребовала объяснений. Счастливая подруга рассказала и про странный звонок, и про волшебный голос, и про долгие часы укоризненного самовнушения, результаты которого были напрочь уничтожены одним лишь взглядом на Дениса.
Дрожа голосом, сбиваясь, краснея, она рассказывала, как провели на лестнице больше получаса, не в силах вернуться в квартиру, пока Виктошу не увел Антон; как она бродила, словно в тумане, и не слышала никого - только Дениса; как они сожгли все мосты, поцеловавшись прямо за спинами всей честной компании во главе с Антоном, в то время как те увлеченно смотрели мультик на мониторе...
- У него губы нежные-нежные, Янк, пугливые. Неумелый немного и робкий... Правда я плохо помню, страшно было, аж колени тряслись! Как теперь быть, Яночек? Нельзя так... Антона жалко, но мне так противно его видеть теперь!!!
- А он так ничего и не заметил?
- Да кто его знает. Он странный, мог и промолчать. Денис говорит, надо сказать. Но у меня язык не повернется.
- Пусть Денис сам скажет.
- Надо бы обсудить, но ты знаешь, мы разговариваем только по телефону. Встречаемся - и у меня слова в горле застревают.

...

Антон использовал любую секундочку, чтобы побыть рядом со своей принцессой - пусть даже в ущерб учебе. Поэтому каждый день Виктоша возвращалась из школы не одна - ее провожал, бережно держа в руках изящный Викин рюкзачок, довольный Антон. Одноклассницы уже устали чесать языками за их спиной - никто и предположить не мог, где эта скелетина Вика отхватила такого умопомрачительного красавца.
А Вика не видела завистливо сморщенных носов - она еле сдерживала отвращение к бедолаге-красавцу. Еле сдерживала, особенно когда Антон касался кончиков ее пальцев своими, как это делал Денис. После каждого поцелуя из Виктошиной груди рвались жестокие слова, но их останавливал собачий взгляд "принца".

Весна разгулялась, стремительно прогревался воздух, и так же стремительно поднималось настроение Антона, когда он шел встречать Виктошу в пятницу - с юга вернулась мать и уже была ошарашена новостью о будущей невестке. В субботу планировался скромный семейный ужин, на котором Виктория будет официально представлена его родителям. По этому поводу - а может, и просто так - Антон нес за уши большого голубого зайца с крохотным носиком-сердечком. Заяц мягко хлопал его по ноге плюшевой попой в такт шагам.
Показался еле различимый из-за распушившейся листвы школьный двор, где по подсыхающим лужам носилась ребятня. До конца последнего урока Виктоши оставалось не меньше пятнадцати минут, поэтому Антон насторожился, увидев мелькнувшие среди пестрых школьников светлые пряди Виктории. Она была одета совсем по-весеннему - ново, легко, ярко, и хохотала над чем-то, откинув голову. Только в тот момент, когда ее глаза встретились с глазами Антона, улыбка пропала с лица, а рука резким движением тронула за плечо стоявшего спиной к Антону темноволосого парня. Антон узнал его со спины - непонятно откуда там взявшегося Дениса.
А когда увидел его решительное каменное лицо, понял все. Если бы голубой заяц мог говорить, то закричал бы - так сильно пальцы Антона сжали плюшевые уши...

...

С того дня, когда они осмелились объявить о своем предательстве, Виктоша и Денис никогда больше не обсуждали Антона. Даже то, что у него появилась девушка - их тихоня-одноклассница - Виктоше сообщила Янка.
- Олька - самая настоящая "мамочка", - рассказывала она - Даже делает ему бутерброды в школу с вечера! Сюси-пуси всякие, Тошенька то, Тошенька это.
- Ну, он хоть счастлив?
- Морда довольная, как у котяры. Особенно когда она его за щеки треплет. Все наши девки зубами скрипят от ревности!
Сама Виктоша приняла эту новость совсем без ревности, но с досадливой грустью. В отличии от нового романа ее бывшего принца, их с Денисом отношения никак не складывались. Он не умел обращаться с девушкой, считая ее скорее приятелем, чем хрупкой нимфой. Порой в день свидания Виктоше приходилось самой приезжать к дому Дениса после трех часов безрезультатных звонков на домашний телефон, отыскивать его, мокрого и замурзанного, на футбольном поле и еще час ждать, сидя на чужих куртках у забора, пока любимый набегается с такими же чумазыми пацанами. Потому что он не мог их подвести. Для прогулки оставалось минут сорок, и все их свидание Виктоша не могла обнять Дениса, чтобы не перепачкаться в подсыхающей на его одежде земле. В такие дни она непременно опаздывала домой, где мама обещала позвонить Антону и пожурить за то, что не возвращает дочь вовремя. А пристыженная Виктоша в который раз не находила слов рассказать родителям, как поступила с их любимчиком Антоном, вместо этого передавая от него привет.

Холодная голова и своевременные подсказки скептичного циника раньше помогали Виктоше сдержанно и умно вести себя в отношениях, но на этот раз, оглушенная восторженным мартовским пением романтика, она не знала осторожности. Она обожала хамоватые шуточки Дениса; она не заботилась тем, что вдвоем им частенько не о чем говорить, наоборот, звала это взаимопониманием, для которого не нужно слов; своеобразную манеру Дениса настоять на своем - просто сделать по-своему, никого не спросясь - воспринимала, как мужественность и решительность; за постоянные загулы с приятелями с одобрением называла его компанейским, а чрезмерную скрытность Дениса считала загадочностью. Кроме того Виктоша знала, что весть о злом поступке Дениса по отношению к Антону уже разнеслась по всем их общим друзьям и многие из них, стремясь поддержать обиженного, прекратили с Денисом всякое общение. Это ей казалось наивысшей степенью жертвенности, на какую только мог быть способен молодой человек ради своей девушки - потерять друзей.

Впрочем, обладать всеми этими качествами Денису было и не обязательно. Одна его кошачья манера жмурить глаза и томно, урчаще растягивать слова была для Виктоши всем - и воздухом, и пищей. Возможность глядеть на его смуглое натренированной тело, когда он в яростном порыве бросался на ворота противника, а после, в пыли и каплях пота, довольный и слегка пьяный от усталости медленно-медленно подходил к ней - только к ней! - полностью искупала неловкость от необходимости торчать на футбольном поле среди незнакомых девиц и мальчишек и обиду от неудавшегося свидания.

Зато Виктоша полюбила прощания. Нет, не сам его факт, а тот час или два, когда они, не в силах расстаться, сидели на лестнице в подъезде: сначала тесно прижимаясь плечами, ладонями, висками, потом, вынужденные расходиться, шагали друг от друга на пару метров и замирали - он у двери, она у лифта - и оставались там еще на полчаса, глаза в глаза, еле слышно шепча друг другу: "Иди сначала ты, я не могу!"... Разогнать их мог только строгий голос Викиной мамы, по телефону приказывавший немедленно возвращаться домой. Денис же выезжал обратно в свой район на последнем трамвае.

Только живучего циника остановить было невозможно. Он выкарабкался-таки из своей свеженькой могилки и по-собачьи встряхивался, а смачные комья земли с его клокастой шкуры летели прямо в романтика. Чем занимается Денис, когда Виктоши нет с ним рядом? Его бывшая девушка - Ларочка - оказалась настоящей красавицей... Что он имеет в виду, говоря, что они теперь хорошие друзья? Почему Денис иногда по несколько дней не звонит - может, он вовсе и не скучает?...

Виктоша стала замечать: если не набрать его номер самой, то звонка от Дениса можно не дождаться и неделю. Попробовав раз пожаловаться на это Янке, она зареклась вообще никогда не поднимать эту тему: заботливая Янка тут же перезвонила Денису и грозно потребовала отчитаться, почему он так себя ведет с ее дорогой подругой. Денис отшутился, а потом перезвонил Виктоше и зло выговорил ей, что не намерен слушать указания от посторонних, что если бы Виктоша хотела, то давно бы позвонила сама. И пропал еще на неделю.

Что такое ждать звонка от любимого - не самое ли острое чувство для пятнадцатилетней девчонки? Кажется, вся душа прилипла к телефонной трубке, а глаза так и норовят глянуть в ее сторону, поторопить ее гладкую пластиковую спину: звони же!!!
Ожидание звонка стало для Виктоши ежедневным ритуалом: она влетала в квартиру из школы, бросала в угол рюкзачок и сразу хватала трубку. С ней она садилась за стол обедать, с ней щелкала каналы телевизора, с ней открывала тетради для домашних занятий... В однообразных упражнениях по алгебре она видела только сочетания цифр, повторяющие числа из телефонного номера Дениса, а пронзительная любовная лирика мудрых классиков делала сердцу сто крат больнее: вот она, здесь, эта проклятая любовь! Стекает с ресниц и звенит в ушах!

Казалось, больнее уже не будет - за две недели ожидания Виктошины нервы измотались до предела. Но она верила, что в день своего рождения она непременно услышит Дениса, он просто тянет время, чтобы красиво помириться. Раньше она теребила Янку, выясняя, чем был занят Денис в школе, не сказал ли что-то о Виктоше, не замечен ли с какой-то другой девушкой. Янка же неизменно отвечала, что Денис ни словом не обмолвился с Янкой все это время. Теперь Виктоша прекратила все разговоры с подругой о Денисе. Просто ждала - не праздника, не подарков, не нового витка жизни, а хотя бы коротенького сообщения на мобильный с самого дорогого номера на свете...

...

Вечером Виктоша отменила прогулку с друзьями, сославшись на организованный мамой праздничный ужин в кругу семьи и заверив, что отметит с ними праздник в выходные. Маме же по телефону пообещала не задерживаться очень долго и не слишком много пить. И вышла из дома одна. Через полчаса, впиваясь ногтями в ладони и то и дело глубоко вдыхая воздух, чтобы справиться с подступающими слезами, она подходила к дому Дениса. У дверей она выкурила две сигареты, прежде чем ей удалось, наконец, проскользнуть в подъезд вслед за поддатым улыбчивым дяденькой. На темной щербатой лестнице Виктошу обдало невыносимым страхом: нужные слова не приходили на ум, даже мысли куда-то делись, одно душное предчувствие плохого.

Виктоша отошла к мусоропроводу и выкурила еще сигарету. Когда кашлем стало сводить гортань, она последним усилием воли, рывком шагнула к двери и нажала звонок. Потом еще раз. Когда ждать ответа показалось уже бессмысленным, она отошла обратно к лестнице, села на верхнюю ступеньку и, наконец, заплакала.

...

Янка подтянула Виктошу к невозмутимо-белому краю унитаза и подхватила пальцами чуть было не окунувшиеся пряди. Пока поникшее тельце булькало и содрогалось над мутной водой, Янка уничтожила на кухне все следы недавнего отчаяния, а после принялась поить Виктошу из стакана.
Через час дрожащими ладонями Виктоша приняла из рук Янки кружку горячего чая и, пристыжено спрятав лицо в пар, начала рассказывать.

Как она просидела допоздна у его подъезда в каком-то ступоре, не зная, куда идти. И как, наконец, он появился и прижал ее к себе, как просил прощения за то, что не поздравил вовремя - забыл мобильник дома. Как они пили чай на кухне, а в комнате прятался стеснительный старший брат, которого Виктоша никогда не видела. Виктоша так и не посмела заговорить о том, для чего ехала к нему, чтобы не спугнуть тот момент невыносимого счастья, заполнившего всю ее изнутри. И как у Дениса вдруг снова вспыхнул этот мерзкий огонек в зрачках и он с хохотом принялся рассказывать ей, чем был занят последние две недели - отлично погулял, много пил, почти не ночевал дома. А после, нарочито ударяя слова, назвал ее Ларой, и с восторгом рассмеялся ее ступору.
Как все вдруг замерзло, и вокруг, и внутри. Как Виктоша молча встала и покинула квартиру, но даже спуститься по лестнице не смогла. Села на щербатый камень и просто смотрела, как слезы растекались по коленкам. Денис не вышел следом. Тогда она, понимая, что уйти невозможно, а остается либо сидеть, либо вернуться, снова позвонила в дверь.
Так она выбегала и возвращалась четыре раза. На четвертый все-таки заставила себя дойти до остановки и сесть в троллейбус, вокруг, вроде, всполошились бабульки, кто-то ворчал, кто-то пытался всучить платок... А она только помнит, что слезы текли, текли, и не закончились даже дома, падали в стакан с "Клюковкой".
Конечно, открывала окно, садилась на подоконник... Трусиха, глянула вниз, вцепилась в штору и вместе с ней повалилась на пол. Вроде, разбила стакан, выкинула осколки куда-то, налила еще...
Денис так и не позвонил.

Виктоша закончила рассказ и поникла. Янка обняла ее за плечи, и обе уставились на телефон. Одна думала про Лару, а другая про то, как объяснить родителям сорванный карниз. Потом Виктоша ткнулась носом в Янкино ухо и зашептала слова благодарности.
Душевная мука была сравнима с физической болью в груди: не давала свободно вздохнуть, заставляла горбиться и безотчетно прижимать ладони к горлу. Мудрая подруга не тормошила Виктошу, не требовала через силу улыбаться, наоборот, дала вдоволь помолчать. Виктоша была благодарна Янке за понимание, старалась поскорее взять себя в руки; когда же Янке пришла в голову идея отметить день рождения в ее огромной квартире, Виктоша почувствовала слабую страсть к жизни, которую до капли выпил из нее Денис. Виктоша еще ни разу не бывала у Янки дома, даже когда та заходила за чем-либо домой во время их прогулок. Смущаясь выводка ее малолетних братьев, Виктоша всегда ждала на лестнице.

9/14/07 01:26 pm - Повесть пока без названия. ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Шаткая дверь полутемной квартиры Янковских почти никогда не запиралась, внутри всегда находился хотя бы один представитель обширного семейства. Даже ключ доверительно оставляли за оторванным лоскутом дверной обивки, о чем знал если не весь двор, то все ближайшие соседи. Неудивительно, что именно к ним, на пятый этаж поднимались за спичками, стаканами и прочими нуждами все, кому не лень, и эти же самые все, кому не лень, незамедлительно бывали приглашены на чашечку зеленого чая, а то и просто задерживались поглазеть на небывалый внутренний уклад квартиры. Таким же небывалым он показался и Виктоше, нечаянно приученной к типичности квартир в спальных районах.
Янкина мама была творцом, если не по профессии, то по призванию, потому все стены, мебель, полы и даже немножко потолки были... нет, не украшены... скорее обременены тяжеловесными гобеленами, являвшими взору стандартные узоры из птиц, листьев и бутонов, выполненные старательно, но без излишней гениальности. Это и, пожалуй, горы неглаженного белья, сваленные на всяких поверхностях, будь то топчан, стол или телевизор, - вот, что указывало на наличие взрослых людей в этом удивительном помещении. Все остальное пространство подчинили себе дети.
Самих детей, высланных в деревню на каникулы, Виктоша не имела возможности увидеть, но они незримо присутствовали на каждом сантиметре квартиры - в бессчетных игрушках, хлопающихся на голову с полок, стеллажей и даже из шкафчика в ванной (Янка возвращала их на место в такое же шаткое положение жестом столь привычным - как открыть ногой дверь - что Виктоша даже немного его переняла), в обилии немытых детских столовых приборов на кухне, в полянке из разноразмерной обувки в прихожей на газетке - от аккуратных кукольных, с ладошку, до разбитых полувзрослых "утюгов"... Видимо, само понятие порядка этому жилищу было не просто не знакомо, а даже чуждо, порядок отвергался и целенаправленно уничтожался поголовно всеми членами семейства.
Виктоша была брезглива не больше, чем мы с вами - есть муху из супа она, допустим, не стала бы, но кнопки в лифте преспокойно нажимала, не утруждаясь обматывать палец рукавом свитера. Но вот присесть на газетку, покрывавшую скамеечку у обеденного стола на Янкиной кухне, смогла лишь смирившись с неизбежностью перспективы замараться.
И потихоньку всякая засохшая пищевая пакость и мутный жир, обильно покрывавшие кухню то тут, то там, неторопливый таракан на косяке и три мусорных пакета, готовые в любую секунду изрыгнуть плотно упакованные в их недра отходы, стали казаться чем-то столь же естественным, сколь сосущая тоска, непрестанно насиловавшая Виктошино нутро. Они даже спелись в какой-то неповторимый дуэт, эта тоска и эта квартира, захламленная не намеренно, а скорее из любви к искусству. Сплелись и стали чем-то неразрывным, словно именно Виктошина тоска привела ее сюда, а вовсе не жизнерадостная Янка; словно сама эта квартира так долго не впускала ее одну в свои недра, а позволила войти только вместе с тоской. И они более не могли существовать отдельно в Виктошиной памяти.

Веселье долго не приходило, но никак не хотелось верить, что в ночь, когда вся огромная квартира в их распоряжении, им предстоит просидеть вдвоем. Решено было звать Антона - тот не позволит вечеру пропасть. Виктоша было поинтересовалась, прилично ли будет им вот так, после всего случившегося, пользоваться антоновым даром нескучно проводить время, но Янка уже во всю тыкала по кнопкам.
Виктоша понуро уничтожала сигареты и нянчила свою тоску. Близость Денисовой квартиры ощущалась так остро, что почти оставляла царапины на коже. Каждый день он проходит по той улице, что сейчас видна из окна. Каждый день его ладонь касается двери его подъезда, его сухая, узкая ладонь, с чуть неухоженными мальчишескими ногтями. Чем он занят каждый день? О чем думает в те секунды, когда Викины зубки безотчетно рвут в кровь ее губу от невыносимого желания одной единственной встречи?...
Рукой подать - и начнется его территория. От такой близости еще горше. Стоит позвонить - и он ответит. Стоит позвать - он придет. Больше нет расстояния физического, но результат один: пропасть осталась...
Виктоша отошла к окну и стала изучать фигуры прохожих в направлении его дома, но сумерки прятали лица. С улицы потянуло острым запахом, незабываемым, пронзительным - запахом весны.
Янка жестом показала - дозвонилась.

Антон говорил неохотно: он только что вернулся с прогулки с Олей и собирался посмотреть с ней фильм, пока не пришли родители. Янка сунула трубку Виктоше, но даже она не смогла переубедить примерного семьянина. Антон еще раз сухо отказал и отключился.
Через полчаса записная книжка была пролистана по два раза каждой, и лишь один номер остался не набранным, номер, который Виктоша знала наизусть. Янка одними глазами сказала: нет! И телефон был отложен. Пришло время напиться.
Специально ли, руководствуясь ли своим шестым чувством, Янка повела Виктошу в дальний магазин, не в тот, куда дорога шла мимо дома Дениса. На воздухе стало полегче и Виктоша даже смеялась, особенно над крохотной кошкой, заглатывавшей громадную сардельку прямо под окном магазина. Купили пельменей, лаваш, два пакета набили пивом и коктейлями в железных баночках, и домой к Янке вернулись уже втроем: по дороге встретили кудрявую серенькую девочку Ксюшу, откуда-то знакомую Янке. Ксюша еле слышно пропищала "давайте" на предложение напиться до свинячьего визга и незаметно плелась в хвосте всю дорогу до квартиры, мелко перебирая крепкими ножками в белых чулках.
На кухне Ксюша сняла курточку, и под ней оказались припрятаны две высокие пышные груди, до отказа натягивавшие бретельки грубого серого платьишка. Ксюша, разведя ноги, села на табурет, положила богатство прямо на стол, и закурила, щедро сыпля пепел себе в ложбинку.
Янка, в ответ на Виктошин ошеломленный вид, задорно подмигнула, мол, знай наших! Ксюша тем временем похлебала пивка, раскраснелась, освоилась, начала хрипловато смеяться над своеобразными девичьими шутками и, в общем, оказалась компанейской и даже через чур привлекательной девицей. Под Янкино бормотание и Ксюшины хихоньки Виктоша методично глушила банку за банкой, когда раздался звонок в дверь.

...

Янка не успела крикнуть "открыто", как в коридоре показался увешанный пакетами широкоплечий силуэт Антона. Девчонки завизжали от восторга и полезли обниматься, а он невозмутимо сгрузил ношу в угол кухни, расправил спину, а после с укором сказал:
- Ну не дуры вы, ей богу? У меня рядом Олька сидит, а я вам по телефону должен согласие давать?
- Пришел, пришел, пришел! - теребя Антона за свитер, верещала Янка, а Виктоша совершенно искренне и тепло улыбалась ему.
Наконец, угомонившись, гостя усадили на газетки, а на стол выложили богатые антоновы дары - запотевшие пивные банки, бутылку водки, вяленую рыбку, орешки, и три курицы гриль в искусно измятой фольге.
Виктоша пьяно хохотала вместе со всем, и думать позабыв про свой ледяной имидж. Атмосфера маленькой грязной кухоньки, где рыбные плавнички плевались прямо на стол, пивные пузыри от возбужденных взмахов рук выплескивались через прорези в банках и хлопались об пол, а сигаретный дым мутной стеной прятал искаженные лица от ночного безветрия, застывшего в распахнутом окне, так и располагала к дикому подростковому кутежу, когда нити морали, кропотливо, стежок к стежку налагаемые родителями на души своих чад, осыпаются, подобно ветхому кокону, и выпускают наружу неуклюжее крылатое буйство, сравнимое только с безумством победительницы-весны. Виктоша впитывала ее запахи кожей и довольно жмурилась от ощущения этого нового, непривычного единства: весны, поддатых гогочущих людей и ее сосущей кровь скорби. Измученный романтик был чертовски пьян.

Антон легко влился в веселый кутеж, хоть и запрятал глубоко-глубоко в глазах брезгливое осуждение - его Принцесса, краснолицая и расхристанная, широким жестом вытирала пивные потеки с подбородка, уверенно давила окурки в обколотом по краям блюдечке и заливалась смехом от самых пошлейших его шуток. Но от созерцания Виктошиного падения его скоро отвлекла маленькая крепкая попа Ксюши, усевшейся красавцу на колени - да не просто так усевшейся, а с целью знакомиться ближе. Его щеку бодрили колкие Ксюшины кудряшки, закрученные в жесткие спирали, а взгляд Антона, куда его не отводи, все равно норовил нырнуть в игривую тень между налитых грудей. И пока Антон боролся с соблазном уткнуться носом в ложбинку чаровницы, на кухне появились еще два неожиданных гостя.

...

Скорее сама Лиза была похожа на сестру Янки, чем Тимофей на ее брата. Такая же неуклюжая, полненькая, и такая же не по возрасту мудрая в глазах. Только если Янкина мудрость лучилась счастьем и домашним уютом, то Лизины черные зрачки были полны мудрости другого характера, той, которая приходит через страдания. И лишь поглядев Лизе прямо в глаза, сквозь прямоугольные очки в темной оправе, удавалось поверить в рассказы о том, какой странной складывалась ее судьба.
Малышка Лиза была нездоровым ребенком, постоянные ссоры и жестокие драки родителей довели ее детские нервы до полного истощения. Лиза быстро привыкла, что любое дело решается криком, и так же, как мать, принималась отчаянно верещать, если бывала недовольна. Потом начались эти раздирающие сознание головные боли и неуемные ночные страхи - Лиза сутками не могла спать, а от этого крошечная голова болела еще нестерпимее. Мать, заручившись единственной целью - довести мужа до могилы, не слишком беспокоилась за состояние ребенка. И помощи не было. Орущей Лизе щедро раздавались оплеухи, отец заводился и тоже принимался за воспитание домочадцев - колотил и мать, и девочку.

Когда Лизе исполнилось шесть, эта накатанная колея вдруг резко свернула, выбросив из их жизни отца. Мать было растерялась, потеряв объект постоянного раздражения, но не надолго, ведь оставалась еще Лиза. Теперь ребенок привычно корчился от мигрени под вопли матери, адресованные уже ей, негоднице, выблядку, тупорылой овце, никчемной и неблагодарной твари - эти эпитеты, раньше бережно хранимые только для отца, Лизе предстояло выслушивать еще не один год.
Лизу не повели в садик, она не знала, что такое школа, и даже почти не выходила на улицу. Когда сердобольные соседки обеспокоились и накляузничали, что бледной, хрупкой девочке из неблагополучной квартиры пошел девятый год, а ее ни разу не видели со школьным рюкзаком, маму стали прессовать из всевозможных инстанций. Мама взорвалась и с тройным усердием принялась воспитывать девочку, участились побои. Когда срочное старшая по подъезду решила подать в суд на изверга, мать вдруг пришла в себя, моментом оценила обстановку и в рекордные сроки уехала к кузине во Францию. В спешке отбывая в аэропорт, дочку мать попыталась запереть в квартире, но та подняла такой крик, какого еще не слышали стены, и, что-то прикинув в уме и перерешив, мать забрала-таки Лизу с собой.

Франция не произвела никакого впечатления на девочку - какая разница, в каком уголке мира погибать от мигрени... Зато мать сделала доброе дело: бросила Лизу у кузины, а сама пропала куда-то, и след ее простыл. Томная бездетная французская тетя сначала не знала, как и подступиться к визжащей племяшке, но после потихоньку разведала причину криков и девочку, наконец, отдали врачам, установили режим, водили к психологу и в церковь. Языка Лиза не знала, и ей наняли русского преподавателя на дом, только учеба эта не доставляла удовлетворения ни ученице, ни учителю.
Лиза со временем собралась, прекратила истерики, посерьезнела взглядом. Прошло два года, тетя прикипела к племяшке душой и уже не ждала сестру назад, да и Лиза, казалось, с благодарностью принимала теткину заботу. А потом взяла и сбежала, якобы от побоев тетки, в русский монастырь, где сиротке поверили и приютили. Ошарашенная тетка пыталась забрать ребенка, но Лиза так умело разыгрывала ужас при одном ее появлении, что тетку к ней больше не пустили. Глубоко задетая этим предательством тетка плюнула и оставила Лизу в покое.
Послушницей Лиза проходила долгие годы, тщетно пытаясь заставить свое сердечко впустить в себя господа. Но ни непосильный монастырский труд от зари до ночи, ни строгий пост, ни молитвы до обморока не помогали ей обрести желанного равновесия. Днем Лиза покорно трудилась, выполняя любые прихоти и желания сестер, иногда вовсе не высокодуховные. И мстительность, и карьеризм в изобилии присутствовали в смиренной монастырской жизни: порой Лизе приходилось мыть полы собственной юбкой и даже языком стирать пыль с ботинок сестры - так послушнице указывали ее место, одновременно проверяя ее веру: "Чистому - все чисто, а грязному - все грязно".
Истинной вере в Лизиной душе не было места, было лишь озлобленное упорство: кто, как не господь дарил ей страдания с детства? Возможно, желая, чтобы Лиза страдала для него. И если постичь смысл этих страданий, тогда и перестанет рваться на части ее усталая голова.
Наконец, в один из вечеров матушка позвала ее для личной беседы и сказала ей:
- В тебе есть большое желание прийти к Господу, но я вижу, что духовная жизнь будет тебе в тягость. Прошу тебя, подумай хорошо: если ты не видишь другого пути, как только принять постриг - что ж, оставайся. Но, Лиза! Мне кажется, в миру тебе будет лучше.
Лиза провела неделю, как в забытьи. Так яро, с такой страстью она не молилась еще никогда. И на седьмой день она, еле переждав ночь, с раннего утра покинула монастырь.
Ей было 18, девчонке, выпущенной на волю в чужой стране с крохотной суммой денег и записочкой с московским адресом в кармане. Но Лиза чувствовала себя уверенно: за ту последнюю непростую неделю, когда она донашивала в сердце выбор, по сути сделанный задолго до матушкиного совета, головные боли ни разу не потревожили ее.

Денег на обратную дорогу в Россию неохотно дала и необходимые документы помогла сделать тетка - за эти годы высохшая, раздраженная от царапающей душу обиды.
Так Лиза вернулась в Москву. По адресу, написанному матушкиной рукой, было сказано ехать ближе к ночи, когда вернется с работы ее старый знакомый и, возможно, приютит на время бывшую послушницу. И Лиза, еле разобравшись, как пройти в метро, доехала до центра города, чтобы прогуляться и оглядеться - в какую жизнь она попала теперь.
Москва не понравилась: ранняя весна окатила Лизу грязными брызгами из-под колес, прохожие поразили недружелюбностью, а через час Лиза очутилась в отделении милиции, где молоденькие сержанты, гогоча, долго перебирали ее документы и нарочито громко обсуждали, кто повезет эту малохольную французскую шлюшку к себе.
Поздним вечером Лизу забрал один из них - высокий блондин с надменными арийскими чертами - отвел подальше от участка, сунул ей в руки ее полупустой рюкзачок и подтолкнул в спину: иди. Перепуганная Лиза со слезами поблагодарила и зашарила рукой в недрах рюкзачка, проверяя, все ли на месте. Ариец молча развернулся и неторопливой милицейской походочкой двинулся вдоль дороги. Тут девушку окатило жаркой волной - деньги и бумаги были на месте, но пропала записочка - клочок со спасительным московским адресом! Наверно, вылетела, когда бесцеремонные стражи порядка обыскивали кармашки. Лиза стала изо всех сил вспоминать хотя бы название улицы, но паника жгла и стучала в уши, мешая думать - Лиза не могла припомнить даже первой буквы. Прямая спина арийца еще не скрылась из виду, и Лиза со всех ног бросилась догонять.

Светлые брови высоко взлетели, когда сержант обернулся на ее робкий оклик. Маленькая французская дурочка что-то лопотала про потерянную бумажку; ариец только фыркнул и пошел дальше. Он итак чуть не поссорился с ребятами, забрав девчонку из отделения: вечер пятницы навевал игривое настроение, и сержанты обрадовались возможности поглумиться над "беженкой", заперев ее на ночь в обезьянник.
Сам он спешил в гости к бывшему однокласснику - в их большом семействе чуть не каждый день случались то именины, то крестины, то поминки. Сержант любил простоватых, душевных родственников друга, с ними он отдыхал душой от своих склочных и грубых товарищей по службе. В тот день спор с разгулявшимися сослуживцами из-за девчонки сильно задержал его. Застолье было решено проводить на свежем воздухе, и все семейство и десяток приглашенных друзей уже собрались на скромной заросшей дачке, один только сержант опаздывал. А теперь эта ненормальная еще и тащится за ним, раздражает хлюпаньем носа. Сержант чуть ускорил шаг.
Солнце скрылось, и пронизывавшая воздух дневная жара моментально ушла. Становилось ветрено: капризный юный март стабильной погодой не баловал. Ариец купил сигарет у метро и закурил, прикидывая, сэкономить денег на комфорте и добраться электричкой или все-таки разориться на такси. Ненормальная девица тоже остановилась неподалеку, забито поглядывая исподлобья.
- Ну что тебе? - не выдержал сержант, шагнув к ней.
В ответ девчонка осела на бордюр и, прижав пухлыми ручками к груди рюкзачок, заревела, как отчаявшийся малыш.
На них стали оглядываться прохожие. Ариец про себя матернулся, но форма накладывала свои обязательства, отступать было нельзя. Он неловко протянул руки и взял француженку за плечи, помогая подняться; девчонка легко поддалась и стала что-то жарко втолковывать ему, глотая слезы, но сквозь всхлипы он никак не мог разобрать слов. Когда, наконец, сержант добился внятного рассказа, то только махнул рукой: забудь!
Возвращаться с ней в отделение для поисков клочка, который, скорее всего, уже растоптан сапогами или выброшен, означало бы потерянный час, а отправлять девчонку обратно одну казалось жестоким, да и, в конце-концов, не для того он отбивал ее у приятелей, чтобы вот так отдать им их жертву назад. Ариец предложил ей свой сотовый, но звонить было некуда ни в Москве, ни даже во Франции. И тогда, совсем растерявшись, сержант набрал номер Тимофея.

...

О своих мытарствах Лиза рассказывала уже с хохотом, нежно и благодарно поглядывая на Тимофея. Тот держал на коленях круглую Лизку, как мягкую подушечку, крепко прижимая к груди обеими руками, отрываясь только на тосты.
Разглядывая их, Виктоша поражалась, какими небывалыми бывают чужие истории! Вера в судьбу казалась Виктоше сродни чрезмерной религиозности, но что, как не бог или судьба, помогли Лизе и Тиме встретиться - случайно, странно, романтично. Не было бы сумасшедшей мамаши, Франции, монастыря, совестливого сержанта - вряд ли попала бы она на дачу к Янковским, которые со своей обычной душевной широтой приютили на пару дней "беженку", увязавшуюся за Тиминым другом.
На время праздника Лизе предложили погостить на даче, а после собирались подыскать ей жилье у знакомых. Но другого жилья не понадобилось: через два дня Тимофей сделал Лизе предложение, под одобряющие кивки всего дружного семейства, от мала до велика. Потом Лиза тихонько призналась Тиме, что уже на следующее утро полностью вспомнила адрес с утерянной бумажки, но желание еще хоть разок проснуться в доме, где каждую комнату, каждую трещинку в стене заполняла самая настоящая, густая, как патока, любовь, и еще хоть денек чувствовать себя принадлежащей к доброй и понимающей Семье, заставило ее соврать. Тима, смеясь, гладил ее плечи и клялся, что и так бы никуда не отпустил ее, поразившую своим появлением всех сердобольных Янковских - взъерошенного воробышка, бесприютного, беззащитного, такого крохотного рядом с рослым, статным сержантом - и затронувшую в них струнку добродетельности, самую чувствительную.
Свадьба планировалась на конец месяца. Лизу и так уже приняли в семью, и в дом Янкиных родителей - дядьки и тетки Тимофея - Лиза входила на правах жены.

Чужая сказочная любовь, чудесная, случившаяся с первого взгляда, больно резанула Виктошу по сердцу. Они были хоть и несуразны на вид - кругленькая очкастая Лиза и некрасивый лицом, простой и быдловатый, с разухабистыми манерами и изуродованными пальцами правой руки Тимофей - но между ними чувствовалось та обоюдная страстная тяга, которая померещилась Виктоше в период первых встреч с Денисом, но теперь стала будто однобокой. Сквозь мутный сигаретный дым и пьяную пелену Виктоша выхватывала взглядом крошечные фрагменты: их соприкасающиеся щеки, ее большой палец, скользнувший по его предплечью, густую нежность в их глазах и в жесте, которым он отвел прядь волос с ее лба...

Виктоше стало дурно: болело где-то внизу живота, сдавило ребра, свело скулы - он нужен, нужен, нужен был ей сейчас, здесь, немедленно, с любыми последствиями. На все остальное плевать!
Янка перехватила Виктошу у выхода, готовую бежать и трезвонить Денису в дверь. В обмен на обещание Виктоши пожалеть бедных Денисовых родителей, никак не заслуживших такого сюрприза, как пьяненькая подружка сына на пороге, Янка согласилась пригласить Дениса на вечеринку. Виктоша приникла к трубке параллельного аппарата, стараясь не пропустить ни одного слова, ни малейшего вздоха своего мучителя, крепко вцепившись зубками себе в ребро ладони, чтобы невзначай не застонать от нетерпения. Денис был согласен прийти. Он принял приглашение спокойно, без признаков восторга или волнения, даже несколько минут не отпускал Янку с линии, обсудив с ней несколько школьных новостей. Он шутил и смеялся, хрипловато, волшебно, он произносил слова так же тягуче, словно мурлыкая, как и в тот самый первый их разговор по телефону. И он ни разу не поинтересовался, будет ли в квартире Виктоша.

...

Зайдя на кухню, Денис первым делом заглянул в ложбинку Ксюше, после невозмутимо протянул Антону ладонь. Удовлетворенный ответным пожатием, представился Тимофею, а после повернулся к Виктоше. Хозяйским, легким движением он приподнял ее со скамьи, сел сам, а Виктошу опустил себе на колено, придерживая за талию.
- Штрафная полагается? - поинтересовался он, наливая сам себе водки в стакан. Тимофей и Антон ухнули: "Ну, мужик!", присоединились, чокнулись, выпили.
Виктоша замерла на остром колене Дениса, снова боясь спугнуть ощущение того, что, наконец, она дома.
Денис тут же налил и осушил вторую, чуть отвлекся на беседу с Тимофеем и опрокинул третью. Переведя дух, он встал, подталкивая перед собой Виктошу.
Он завел ее в детскую, где вдоль стен стояли две двухэтажные кровати и клетчатый диван, прорехи в обивке которого едва проглядывали из-под потрепанных плюшевых игрушек. Подвинув гигантского медведя, Денис усадил Виктошу и встал над ней, чуть склонив на бок голову. Его смуглая кожа уже потемнела под пугливым весенним солнцем, а отросшие, начинающие виться волосы придавали ему невинный, беззащитный вид со всей его мальчишеской несуразностью, тонкими запястьями и шеей, с ободранными коленками под джинсовыми шортами на узких бедрах и даже с нетрезвым, вызывающим взглядом.
- Будешь разговаривать или опять начнешь реветь?
- Не начну, - сказала она.
И Денис сел рядом, и стал нежно разглаживать пряди волос, рассыпанные по Викиным плечам. Его пальцы заскользили по спине, а голос мурлыкал какие-то извинения, которых она уже не желала слушать, умиротворял, очаровывал.
- Обещай, что больше не сделаешь мне больно, - просто попросила она.
- Обещаю постараться. Мне тоже не сладко, когда ты плачешь. Я ведь люблю тебя.
- И я тебя так люблю...
- Давай посидим в темноте, - сказал Денис и дернул выключатель, а после взял ее на колени и обнял.
Обмирая от счастья, Виктоша прижалась щекой к его груди, вдыхая острую смесь запахов - алкоголя, духов и его тела; от этого запаха и близости его смуглой кожи слабели конечности и кружило голову, и если бы Виктоша стояла, то колени точно подогнулись бы. Денис нежно отстранил ее, быстрым жестом стянул через спину футболку, и опять привлек к своей груди Викину голову. Она поняла правильно и начала его легонько целовать: плечо, ключицу, поднимаясь выше к уху, щекотала носом и губами шею, где будоражащий запах был еще сильнее, чуть прикусила мочку, упиваясь тем, что каждое ее движение заставляло Дениса тихонько всхлипывать и обнимать ее все крепче. Медленно он откинулся назад, увлекая Виктошу за собой, а когда она оказалась сверху, расстегнул и швырнул куда-то за диван ее ветровку. И они переплелись - два тонких силуэта среди плюшевого зверинца - переплелись и слились в один: Виктоша уже не чувствовала своих движений, не смотрела глазами, не дышала - за нее это делал Денис.

Пока Денис целовал ее, Виктоша ждала, что он шепнет на ухо "Ты готова? Если нет, я подожду" - так она всегда представляла этот момент. Но Денис без слов избавил ее и себя от одежды и, зарывшись еще глубже в игрушки, так что Виктоше приходилось отворачивать нос от колкой шубки какого-то зверька, уже гладил ее в тех местах, которые она сама еще стеснялась исследовать. Он делал это напористо, гораздо уверенней, чем она могла от него ожидать, и в сто раз волшебнее, чем в самых неприличных фантазиях. Виктоше не приходилось гадать, хочет ли он ее сейчас - она отлично ощущала это желание, непривычное, пульсирующее, прижатое к ее бедру. И когда от бешеного стука сердца в ушах она уже не расслышала бы, да и не ждала подобающих моменту слов, готовая раздвинуть колени и пустить, громыхнула дверь и в комнату ввалилась пьяная Янка.

- Ну вы куда пропали?! - она выскочила прямо на середину и крутила головой, силясь разглядеть их в темноте, замеревших среди игрушек.
Виктошу окатило жаром от стыда, и она изо всех сил вжалась спиной в диван, жестом умоляя Дениса промолчать, но тот, совсем голый, вскочил, в два прыжка преодолел расстояние от дивана до порога и захлопнул дверь. Янка обернулась на шум и, не разглядев наготы Дениса, протянула к нему руки.
- Помирились?
- Помирились, - мурлыкнул он, все еще стоя спиной у двери.
- Ну слава богу, а то делись куда-то. Идемте к нам.
- Лучше ты к нам.
По тому, как Янка коротко охнула и отступила на шаг, Виктоша поняла, что скрывать уже нечего - Янкины глаза привыкли к темноте. Она поднялась с дивана, вдруг в полной мере ощутив, как чертовски она пьяна, и зашарила рукой в поисках своей одежды, но нащупать смогла только шорты. Прижав их к животу, она попыталась оттолкнуть Дениса от двери и выйти из комнаты, только тот не пустил. Резко схватив за плечо, он подтянул ее к себе и вполголоса хрипло заговорил на ухо:
-Куда ты направилась? Я же тебя не выгоняю, давай просто возьмем ее к себе. У меня еще не было двух сразу! А потом, если захочешь, мы сделаем это одни.
Виктошу затошнило, непонятно, от выпитого или от отвращения. Она низко нагнула голову, пряча лицо за волосами от тусклого мерцания его белков в темноте, от возбужденных ноток в его голосе, от его предательского напора.
- Янка не захочет, - нарочито громко сказала она.
- Что не захочу? - отозвалась Янка.
- Ты не захочешь быть третьей, - чеканя слова, повторила Виктоша, но Янка ни сколечко не поняла намека.
- Почему не захочу? Я очень хочу.
И тут же Виктоша почувствовала ее ладони на своих плечах, а остренький Янкин носик привычно - как во время их интимных объятий в ночных клубах - ткнулся в ее ухо.
- Я тебя всегда хочу, а если ты пригласишь Дениса, я буду только рада.
И уже Виктошину покрытую мурашками кожу гладили и массировали четыре руки, и каждый палец словно оставлял на ней горящий ожог. Денис мягко отнял шорты и прижал ее к себе, свободной рукой помогая Янке расстегнуть молнию кофты. Виктоша было рванулась из их объятий, но дурнота усилилась настолько, что уже не было сил противиться и она обмякла, рухнула на четвереньки, больно ударившись коленями о пол. Денис сдернул с двухэтажной кровати плед и расстелил рядом; Виктоша позволила перевернуть себя на спину. Еле сдерживая рвоту, она умоляла: "Пусти!", но Денис крепко прижал ее к полу всем своим весом, и в тот момент, когда стоявшая над ней Янка расстегнула бюстгальтер и прямо на ее рыхлый живот, небольшой складкой нависающий над полными белыми бедрами, выпали две вислые мягкие груди со смешными сосками в разные стороны, Виктоша потеряла сознание.

В забытьи она смутно грезила о чем-то нехорошем, о неясной опасности, представлявшейся сначала в виде шторма, с тошнотворным ритмом накатывающего огромные черные волны, а после в виде грозового неба, пучившего молнии, одна из которых все время метко попадала в нее, от чего в животе разливалась жгучая назойливая боль. Постепенно молнии сгинули и чернотой, застилающей взор, оказались ее собственные веки, а ритмичным шумом волн - прерывистое дыхание рядом. Виктоша повернула голову на звук и приоткрыла глаза. Подле нее с искаженным лицом, крепко зажмурившись и изогнув губы, ничком лежал Денис, и тело его сотрясалось от резких движений налитых бедер оседлавшей его Янки. Ее лицо было запрокинуто, волосы облепили напряженную шею, руками она гладила свою грудь и живот. От контраста смуглого живота Дениса и ее белой, почти синюшной в темноте, кожи начало резать глаза, а в воздухе разливался чужой кислый запах взмокших тел.

Тошнота больше не тревожила, в голове осталась только звенящая пустота. Стараясь не смотреть на раскачивающиеся тела, Виктоша поднялась и скользнула к выходу, подхватив по дороге отброшенные в сторону шорты. На кухне продолжалась пирушка, стучали о стол рюмки, доносились отрывки фраз; незамечена никем, Виктоша зашла в ванную и заперла за собой дверь.
Там, в резком свете голой лампы она увидела на внутренней стороне бедра отчетливые следы размазанной крови. Она поднесла ладонь к промежности, прижала пальцы - и растаяли последние сомнения насчет происхождения снившейся ей боли.

Уж лучше так. Уж лучше не помнить первого раза, который ей предложили поделить на троих.
Они оба пережили насилие, ее романтик и циник, оба прижимали ладони к ноющему животу, только все нутро циника горело адской ненавистью к бывшим другу и подруге, а романтик погибал, корчился, агонизировал от разъедающей его ревности. Сидя на краю ванной Виктоша вяло прислушивалась к их грызне, не желая принимать ни ту, ни другую сторону. Начали саднить разбитые об пол колени, очень сильно хотелось курить и забраться к маме на колени, чтобы не знать, никогда не знать этого кошмара. Ее впервые заинтересовали собственные запястья - узкие фарфоровые косточки, прозрачная кожица, а под ней тоненькие голубые переплетения, несущие в себе жизнь. Если жизнь станет не нужна, ее можно запросто выпустить на волю - и она уйдет.
Виктоша, насмотревшись, опустила руки - ей пока очень нужна была жизнь. Нужна, чтобы только заглянуть Денису с Янкой в глаза, когда те выйдут из комнаты.
Она поднялась, дернув щекой от возвратившейся боли, включила воду погорячее и, смыв с себя озноб вперемешку с кровью, вытерлась и натянула на голое тело шорты. Сверху одеть было нечего, тогда она стянула с сушки чью-то футболку, по размеру способную укрыть двух с половиной Виктош, и, вскинув мокрую голову, отправилась на кухню.

Выносливая четверка уже приканчивала водку. Антон уставился на нее, появившуюся в дверях одну, и Виктоша поспешно отвела глаза от заигравшей на его торжествующем лице ухмылки, в которой лучилось злое и мстительное удовлетворение. Виктоша прошла через кухню к открытому настежь окну, подцепила со стола едва початую пачку сигарет и села на подоконник, приготовившись ждать...

В пачке оставалась одна сигарета, а за окном уже начинало светать, когда из коридора, наконец, показались двое - Янка, завернутая в простынь, с розовыми щеками и какой-то развязной, блядской походкой, и Денис, смотрящий спокойно и прямо, такой, как всегда - грациозный, неторопливый, опасный.
Янка пискнула что-то еле слышно и, опустив глаза, даже ни разу не глянув в Викину сторону, юркнула в ванную. Антон ликовал. Денис присел на край скамьи, вытянул ноги и немного усталым жестом подтянул к себе стакан. С минуту он рассматривал свой живот, низко опустив лицо, а потом перевел хитрый взгляд на Виктошу:
- Как ты себя чувствуешь, солнце? Мне показалось, ты перебрала. Очень жаль, было так здорово.
Больше Виктоша не желала ничего знать. Она соскочила с подоконника так, что огромная футболка упала с плеча, почти открывая грудь, и кинулась к двери, но ее отбросила назад сильная рука Тимы, ухватившая за локоть.

Теперь было заметно, что потеря самоконтроля при приеме больших доз алкоголя - семейная черта Янковских. Тяжелый взгляд пьяного Тимофея, которым он медленно окидывал голое плечо и искусанные губы Виктоши, был исполнен похоти.
- Люблю маленькую грудь, - хрипло и громко произнес он, ничуть не беспокоясь о сидящей рядом полненькой своей невесте, - Чтоб не висячее вымя, а аккуратные такие сисочки. Да и вообще, Дэн, если бы не ты, ох я бы Вичке впердолил!
- А что я? - отозвался Денис, - Пусть она сама решает, она уже большая девочка.
Мертвая лицом, со сведенным судорогой горлом, Виктоша резко, с вызовом опустилась Тиме на колени, не отрывая глаз от заинтересованного лица Дениса. Но тот только забавлялся, глядя, как Тимофей тут же развернул добычу к себе и впился ей в рот губами, глубоко зарыв изуродованные пальцы в светлые пряди на ее затылке. Виктоша наигранно увлеченно работала языком, а перед глазами застыла довольная усмешка Дениса; и только когда Тима оторвался, чтобы глотнуть воздуха, в поле зрения Виктоши попал взгляд другого наблюдателя - пораженного, не желающего верить глазам - взгляд невесты Тимофея.

Этот взгляд оттолкнул Виктошу от Тимы, и погнал вон из кухни, погнал прочь от безумной свалки, куда без разбора все они вывалили любовь и похоть, надежду и разочарование, доверие и предательство - и все это перемешалось, и больше не возможно было отделить одно от другого; среди дыма и пивных испарений в воздухе не осталось ни единого дуновения чистых чувств, только страшная, заразная смесь, влекущая одну беду за другой.
Как была - с влажными волосами, в чужой огромной футболке - едва превозмогая почти физическую боль в груди, Виктоша вылетела на лестницу, потом во двор, и, задыхаясь, замедлила бег, только когда дом Янки скрылся из виду. Ее никто не преследовал и не пытался остановить. Это было и не важно, потому что на этот раз она бежала не от Дениса, а от того, какой она увидела себя в Лизиных глазах: случайной шлюшкой, так легко сменившей партнера и в секунду разметавшей в прах Лизино долгожданное и выстраданное счастье - крепкую, надежную, любящую семью.

...

Вздрагивая плечами от весенней предрассветной прохладцы, запинаясь носками кроссовок о плиты, идет по трамвайным путям девочка-подросток. Девочка, больше не желающая рассветов. Девочка, в которой циник навсегда победил романтика.

8/3/07 05:50 pm - TABULA RASA

Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket

В маленьком кафе в глубине узкого переулка полно посетителей. В душном полумраке позвякивают приборы, глухо стучат о дерево пивные кружки, то и дело вспыхивает девичий смех.

Девочка лет семи сидит у окна, обхватив ладонями стакан сока. Напротив нее остролицая блондинка нервно и зло поджимает губы и бегает глазами с двери на часы. Потом она встает, цапает со стола мобильный и выбегает на улицу. Девочка равнодушно продолжает смотреть в окно, разглядывая улочку: водит глазами по мостовой, взглядом пробегает по водосточной трубе и серой крыше напротив, спускается вниз и упирается в самое яркое пятно на пасмурной улочке - торговку цветами. Толстушку в красной шали и корзинкой, полной молодых тюльпанов. Она присела на уголок завалинки и поправляет выбившиеся из платка усталые пряди волос; тюльпаны в ее корзинке свежие и небольшие, лепестки их плотно сжаты в бутон, а нежные листья светятся соком и силой.

Не только девочка остановила взгляд на красной шали торговки; неподалеку от ее столика другие, черные с прищуром, глаза сквозь мутное стекло приметили цветы. Черноглазая женщина будто бы испанской крови, с полными смуглыми плечами, окутанными крупно завитыми локонами, хрипло и игриво говорит своему кавалеру:
- Видишь ту женщину? Сколько цветов ты мне от нее принесешь, столько поцелуев я тебе подарю!
Мужчина, повинуясь дразнящей улыбке, тут же выходит на улицу, коротко говорит с торговкой и возвращается, держа в руке всю корзину розоватых и красных тюльпанов. На лице черноглазой лукавство и азарт. Мужчина присаживается напротив и начинает бросать перед ней цветы - они падают на доски стола: некоторые ломаются, теряя лепестки, некоторые срываются с края и сыплются ей на колени, на скамью, оттуда еще ниже, покрывая пол у ее ступней хрупким и сочным настилом - и громко считает: "Один! Второй! Третий!..." С каждым новым цветком черноглазая наклоняется над столом и одаривает спутника поцелуем, а ее пышный бюст с кудряшками рюша раз за разом так и норовит собрать лужицу масла с ее пустой тарелки.
За игрой теперь следит все кафе. Черно-белые официантки застыли над столиками и у бара, повернув головы, сигареты замерли в пальцах, кружки опустились на столы, голоса затихли, только губы безмолвно считают вместе с мужчиной. И самыми упоенными глазами на чаровницу смотрит девочка у окна, тонкими пальцами сжав стакан.
Вскоре игра подходит к концу - в корзине остается всего пять цветков - и вдруг черноглазая останавливает мужчину жестом. Она собирает последние тюльпаны в букет и протягивает спутнику.
- Оставь и на ночь немного, - говорит она.

К своему столику возвращается нервная блондинка и с силой кидает на стол телефон, так что девочка вздрагивает.
- Папа не придет? - спрашивает она.
- Телефон отключил! - шипит блондинка, - Опять деньги зажал, подонок! Эта его шлюха его надоумила, не иначе! Ей мало, что он и так ни копеечки сверх положенного не дает! А ты куда смотришь, ну?
Она ловит взгляд дочери и поворачивает голову к столику, усыпанному цветами.
- Ого! Смотри, смотри, и запоминай. Вот такая же отца увела, сиськи в стороны! Ты гляди, хохочет! Курва, чтоб тебя.
Мать хватает сумку и телефон, резко встает.
- Ну-ка давай, допивай сок, и идем. Я на улице.

И почти сразу черноглазая женщина и ее спутник поднимаются и рука об руку покидают кафе. У двери они задерживаются, мужчина подзывает к себе торговку, чтобы отдать ей пустую корзину.
Девочка у окна разглядывает двух женщин: бледную мать, плюющую проклятия в телефонную трубку, ее длинные руки и пальцы, нацеленные в лицо мнимой соперницы, узкие и острые бедра, плечи, скомканные истерикой губы, и гладкую спину черноглазой, несущей с томной грацией свои совершенные волосы и бюст, жарко прильнувшей к серому костюму своего мужчины.

Будто бы что-то смекнув про себя, девочка залпом допивает сок и выходит вон, стараясь не наступить на цветы.

7/19/07 10:43 am - Завтра ветер переменится.

Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket 

Когда Марика однажды проснулась, за окном оказалась весна. Марика, не поверив, скрутила тугую балконную ручку и шагнула через порог. И упала в объятия самого настоящего весеннего воздуха. Настороженно ведя носом, как после долгих холодов выпущенная из квартиры кошка, она осматривалась: странным было не то, что весна в принципе возможна, а в том, что Марика вдруг снова ощутила ее - не осознала умом, не почувствовала кожей, не увидела глазами, а ощутила сердцем, всем своим заскорузлым, скучающим нутром.
В юности Марика жила от весны до весны. Весной внутри у Марики что-то росло и пыталось высвободиться, подстегиваемое терпкими запахами улицы. Это что-то, как тугой росток, прорывающий ссохшуюся корку земли, норовило пронзить грудь изнутри, и устремиться ввысь, к кристальной, невыносимо-прозрачной синеве неба, какая бывает только весной. Дурманящий запах талого снега и мокрого асфальта забирался в ноздри, мигом наполнял смятением все клеточки молодого тела, и тянул, тянул таинственный росток наружу, причиняя боль сердцу, заставляя кричать и плакать по ночам.
Теперь Марика уже не помнила жгучих позывов вобрать в себя небесную синеву и звенящей легкости в голове после бессонных ночей, и давно не отличала беспокойной весенней щекотки в животе от простого голода. Марика разучилась расцветать весной, уговорив себя, что опьяняющее душевное волнение отвлекает от построения разумных, основанных на здравом смысле отношений. Только вдруг, спустя десятилетие, что-то переменилось. То ли весна была пронзительней обычной, то ли какой-то таинственный сон разбередил, разворошил колыбель, но Марика снова ощутила, как, пробужденный тонким запахом ветра мятежный росток шевельнулся и уколол ее прямо в сердечную мышцу.

Марика перегнулась через деревянные перильца, восторженно рассматривая лужайку под окнами, цветник, который она вырастила своими руками, но теперь будто видела впервые - черные, продрогшие стебли зимовавших кустов, альпийскую горку с мертвым пока фонтанчиком, которую Марика по камешку собрала сама, отказавшись от помощи мужниного дизайнера - на горке снег сошел уже полностью, и могучие булыжники матово мерцали, подставляя солнцу свои щербатые, узорчатые спины и влажную шерстку ржавого мха. Мужу горка не очень-то понравилась, он считал, что общий стиль дома и участка должен был непременно создаваться одним человеком, дабы не нарушить стилистику. Марика с большим трудом отвоевала право самой заниматься хотя бы цветником, пообещав регулярно консультироваться с их дизайнером Женечкой.
Цветник жил. Этого не заметно было постороннему взгляду, но Марика смотрела не глазами: ее полузабытый росток, внезапно рванувшийся навстречу солнцу, видел в мерзлых стеблях таких же, как он сам, мятежников, с непомерной силой воли сбрасывающих оковы стужи и расправляющих острые плечи.
Марика прикрыла глаза - они не нужны были ей, только мешали. Затаив дыхание, она прислушивалась к тому, что оживало у нее внутри; она прекрасно помнила, как люди зовут ее росток, в юности трепавший душу.

Марика быстрым шагом вернулась в комнату и крепко закрыла балконную дверь. Села на сбитые простыни, запахнула плотнее пеньюар.
У солнечного сплетения поднималось тревожное чувство, словно что-то скручивало, выжимало Марику, как белье, только вместо воды выступали слезы.
В свете ее размеренной взрослой жизни слишком острыми показались позабытые девичьи эмоции, словно она увидела себя глазами семнадцатилетней студентки - холеную, сдержанную, слегка высокомерную даму, в дорогой одежде и с вечной скукой в глазах. В свои семнадцать Марика ни за что не захотела бы стать такой.

В свои семнадцать Марика жила, не думая о завтра. Сразу после поступления на первый курс, вчерашняя школьница Марина булавкой сама проколола себе бровь, купила сапоги на высоченном каблуке и тяжелые, грубые перстни, на все отвечала маме: "Не выйдет! Я уже взрослая!" и стала представляться Марикой. Она обожала девченок-пацанок и мальчишек-сорванцов, пивко и гитары на картонках в парке, злобных соседок, грозящих милицией. Ее манили бессонные ночи и пустынные улицы и угнетала правильная, как в книжках, атмосфера домашнего уюта и хлопотливая, дотошная мать. В знак протеста Марика пачкала выглаженные крахмальные скатерти лаком для ногтей, тушила в крохотных вазочках, украшающих столы и полочки, бычки со следами кровавой помады и "случайно" выпускала попугая полетать по квартире. Для ребят Марика была своей в доску, ее первую звали пить водку в подъезде и погоняться на рейсинге на Воробьевых.

Марика заулыбалась, припомнив свой аляповатый стиль и развязные манеры. Пару лет назад ей даже пришлось уничтожить большинство своих студенческих фотографий - они могли помешать карьере мужа. Только сейчас ей стало жалко их. За какие такие грехи она намеренно стирала из своей и чужой памяти лихую, импульсивную девчонку, которая умела быть счастливой?
Странная весна заставила Марику окунуться в прошлое, и теперь воспоминания не показались ей такими уж стыдными - ей хотелось, страстно хотелось помнить все! Быстрым жестом Марика поставила на колени ноутбук, и пальцы затанцевали на клавишах.
Она знала, о чем будет писать. Белый лист нового файла быстро покрывался кружевными рядами букв, Марика не успевала записать одну мысль, как в голову уже приходили другие. Ее аккуратные ногти с замысловатым салонным дизайном клевали клавиши, вбивали, стирали, вставляли, переносили, снова вбивали текст, адресованный человеку из прошлого.


"Мой Тигрик,

Глупо писать тебе вот так, ни с того, ни с сего. Ты уже и не вспомнишь, наверно, то время, когда пил винище на крыше шестнадцатиэтажки с дурной мелкой Марикой... Не вспомнишь - и ладно, достаточно того, что я вспоминаю.
Не представляешь, как я соскучилась по тем временам.

Тебе, скорее всего, смешно - с чего вдруг взрослую тетку потянуло в ностальгию, а вот я и сама не знаю, почему. Только так вдруг захотелось к тебе прижаться, чтобы ты этим своим жестом, как раньше, взял мою кисть, перевернул вверх ладошкой и тронул губами - вроде как поцеловал, а ветер в это время сдувал тебе волосы со лба.

Тигрушка, мы так долго были вместе, а я так и не сказала тебе всего, что должна была, не сказала, как ты важен мне - такой, каким я тебя узнала, дикий, неуправляемый, вольный, как много ты дал мне и как много забрал. Чего уж скрывать, я зависела от тебя, как пушинка от урагана - куда ты дунешь, туда и лечу, не чуя ног, трепещу вся от твоей силы....

Глупый, глупый Тигрик, помнишь твой дурацкий принцип "ты мне, я тебе" - например, я бросаю курить, а ты за это обещаешь звонить и предупреждать, что куда-то уезжаешь? Ты сейчас подумал, почему глупый? Да я была готова не то, что не курить, я готова была не пить, не есть и не жить, только бы доказать тебе, как же я тебя люблю...

Мне так много хочется тебе сказать... за столько поблагодарить, ведь если бы не ты, не было бы меня, такой...
Спасибо тебе за то, что научил меня никогда не врать, наглядно показав, как больно бывает сердцу от вранья любимого человека.
Благодаря твоим стараниям, все наши знакомые узнали меня с другой стороны: не как уверенную в себе, успешную и компанейскую девушку, а как закомплексованную, измученную, зависимую от твоей любви глупышку.
Спасибо за то, что никогда не давал мне почувствовать себя красивой, наоборот, постоянно сравнивал с красавицами не в мою пользу. Этим ты подстегивал мое желание самосовершенствоваться.
Я благодарна за то, что ты показал мне, как можно отрываться - лихо, безумно, неделями пропадать у друзей, поглощая алкоголь и наркоту - так я научилась еще больше ценить домашний уют.
Спасибо, что так долго не сдавался, не давал превратить себя в примерного семьянина: в постоянных попытках побороть тебя я стала в сто крат сильнее.
Спасибо тебе, ведь с тобой я ЖИЛА, и это время я провела так, что мне есть очень много о чем вспомнить".


Марика вскинула лицо и захлопнула крышку ноутбука: мимо ее спальни в комнату мужа прошуршали осторожные шаги. Муж всегда ступал так же деликатно и еле слышно, как и вел свою политическую линию - не успеешь заметить его, стоящего прямо за спиной, и захлопнуть крышку - все, ты проиграл.
Марика пересела к трюмо и принялась расчесывать волосы; к тому времени, как муж тихонько стукнул костяшками пальцев в дверь и заглянул в щелочку, Марика, уже подкрашенная и уложенная, застегивала ремешок платья. Он с легкой улыбкой подошел к ней, привычно поцеловал в висок, чтобы не тронуть макияж, и помог застегнуть петельки на спине.
Они спустились вниз вместе, и на лестнице муж галантно придерживал Марику за локоть. В холле распрощались: Марика отправилась завтракать, муж - вновь по делам. Только в этот раз Марика не села за стол сразу, а подошла к окну и, укрывшись за колонной, провожала глазами фигуру мужа до самой машины, пока водитель открыл ему дверь, запрыгнул в машину сам, и блестящая громадина покатила прочь со двора. Разглядывая его прямую спину, красивый нос и идеальную стрижку, то, как уверенно он нес голову и как ровно смотрел вперед, Марика пыталась увязать образ мужа с сегодняшним небывалым настроением. Муж был красивым и родным, и весна была красива и дорога сердцу, но сами они были чужими друг другу, разве только не врагами, и никак не желали соединяться в одно.

Едва тронув приборы, Марика оперлась подбородком на пальцы и надолго задумалась. Молоденькая новая горничная, поднесшая графин с фрешем, хитро покосилась - она уже подметила, что хозяин не ночевал дома, а, вернувшись под утро, даже не позавтракал и укатил на работу, но еще не выпытала, как к такому повороту отнеслась Марика. Непривычное выражение на лице хозяйки, видимо, что-то ей подсказало, и она, выразив спиной сочувствие, тихонько удалилась.

У женщин и у мужчин время течет по-разному - вот о чем думала Марика. Так и получается, что ей уже под тридцать, а мужу - еще только под тридцать. На него обращали внимание молоденькие девицы, и явно находили его привлекательным. А для Марики он уже давно был просто муж.
Марика знала о постоянных изменах мужа, но не видела в них ничего из ряда вон выходящего. Мужчины полигамны - это она принимала, как должное, с детства. Мужчины изменяли женам в книгах, которые она читала, в фильмах, получавших одобрение и похвалу критиков на международных фестивалях, каждый день обиженные жены плакали в камеру на ток-шоу по телевизору. Мама Марики равнодушно закрывала глаза на измены отца, семь подруг Марики развелись с мужьями, склонными к адюльтеру, потеряв на этом больше, чем получив. Мужчины полигамны, и Марике остается только следить, чтобы случайная связь мужа не окрепла и не переросла во что-то, способное развалить их привычное, годами проверенное супружество. Нынешняя пассия мужа - молодой дизайнер Женечка - была достаточно красива, чтобы удержать его надолго, но недостаточно умна, чтобы завладеть им насовсем. О ней Марика беспокоилась меньше всего, и даже позволила заниматься фасадом и интерьером дома, благо талант у девочки был. Пока Женечка из кожи вон лезла, чтобы удовлетворить хозяйские капризы, Марика присмотрелась к ней, ненавязчиво задала пару вопросов и, удовлетворившись, предоставила ей во временное командование дом и во временное пользование мужа.

Почти не притронувшись к еде, Марика вышла из-за стола. На этот раз она устроилась с ноутбуком прямо на балконе, позволяя сладкому ветру приносить ей мысли и воспоминания. Перечитав написанные с утра спонтанные строки, она уничтожила последний абзац и принялась писать заново.

"Мне так много хочется тебе сказать... за столько поблагодарить, ведь если бы не ты, не было бы меня, такой...
Оказывается, в голову приходят не только приятные воспоминания, а о плохом я хотела бы промолчать. Мне очень важно сохранить это чувство, которое почему-то проснулось в душе, как будто я снова маленькая дрянная девчонка, как будто я снова влюблена в тебя, не так, как любит взрослая, солидная дама, а как раньше, когда сводит челюсти и хочется разреветься. Как бы мне хотелось знать, можешь ли ты снова любить меня так, как раньше...

Какой я была тогда, Тигрик, ты сможешь вспомнить? Совсем, совершенно, ни капельки не похожей на теперешнюю?..."


И Марика, больше не удерживая щипучих слез, стучала и стучала по клавишам, нанося на белый лист обрывки воспоминаний о своей самой первой и самой вечной любви, закопанной и позаброшенной под слоем домашних и светских обязанностей жены преуспевающего политика.

Муж вернулся к ужину. Глухой стук ворот и шорох шин вывели Марику из ностальгического транса, и она, окинув взглядом написанное, отложила ноутбук.
Он привез с собой Женечку - ее визит был запланирован, но Марика совсем позабыла о нем и была неприятно удивлена. Марика уже второй раз за день укрылась за колонной и смотрела, как они приближаются к двери - Женечка шла, мелко переступая ножками в кремовых туфельках, ухоженной ручкой опиралась на его предплечье, а учтивая светская улыбка не сходила с губ. На секунду ей показалось, что это не Женечка, а предыдущая пассия мужа, а может даже и самая первая, а может, четвертая с конца... Все они так же ступали и так же улыбались - юные хищницы, точно уверенные в том, чего хотят достичь и какой ценой.
Для нее не было загадкой, почему он выбирает именно таких девиц - точных копий Марики, только молоденьких и свежих. Марика не сомневалась, что ее нынешний образ в точности отражал все потребности мужа, в конце концов она сама долгой и мучительной ломкой пришла к этому образу, точно зная, каким ему следует быть. Только юности у нее больше не было - ее она отдала безумным авантюрам своего дикого Тигрика, не умея по молодости угадать, какую женщину он хотел бы видеть рядом с собой. Как бы там ни было, их юность не заменит силы и опыта Марики, только поэтому именно она его жена. Совсем скоро Женечка решится намекнуть любовнику на потребность в гарантии надежного будущего их отношений и этим резко и навсегда их оборвет.

Только завидя Марику, выходящую из обеденного зала, девица тут же раскланялась и юркнула по направлению к бассейну. Муж повторно потревожил висок Марики извиняющимся поцелуем и проследовал за Женечкой - давать хозяйские указания трудолюбивому дизайнеру. Марика осталась стоять одна у лестницы, закусив губу.
Глупо было надеяться на весну. Через тройную защиту шерстяного пиджака, рубашки цвета айвори с идеальным для занятого человека соотношением хлопка и синтетики и его толстой политической шкуры деликатному ветерку ни за что не пробиться. Хорошенькая любовница должна присутствовать обязательно, даже если она полная дура, ведь это вопрос престижа, а не личных предпочтений.
Марика взбежала наверх, схватила с кровати ноутбук и раздраженным, злым жестом удалила утреннее письмо. Какие, к черту, Тигрики... Настолько тщательно она сваяла из себя памятник идеальной жене, что теперь этот образ не уживется с дешевыми девичьими эмоциями, изъеденными лучами успеха и благополучия, рыхлыми и почерневшими, как талый снег... Идеальная жена сейчас спустится вниз и закажет на кухне третий прибор.

Молоденькая горничная вытаращила глаза и даже пару секунд постояла, раздувая ноздри, прежде чем отправилась накрывать на стол. Ее выразительная спина щетинилась негодованием и разочарованием. Пожалуй, она с каждым часом теряла уважение к такой на вид властной и умной хозяйке, которая на деле не только спускает мужу ночные похождения, но и приглашает его шлюху к столу. У Марики стало тяжелее на сердце от безжалостного монолога этой спины. Вчерашняя школьница Марина рассудила бы точно также.
К ехидному восторгу горничной, ужину не суждено было состояться. Через полчаса со стороны бассейна донесся голос, не совсем вежливыми интонациями выражающий недовольство. Ему отвечал спокойный негромкий тембр мужа. Голоса приближались, и вот через холл стрелой пролетела фигурка в кремовых туфлях, и, визгливо ругаясь, зацокала к воротам. У самой машины она обернулась, показав мокрое лицо в неровных красных пятнах, неприличным жестом выбросила вперед руку с поднятым пальцем и со всей силы закрыла за собой дверцу. Водитель продолжал стоять, облокотившись на капот и сложив руки на груди, только глаза его ждали распоряжений хозяина. Муж махнул рукой из дверного проема; тот сел за руль и повез Женечку вон за ворота. Муж выдохнул, как человек, наконец, совершивший давно задуманное, и покинул холл. Наверху тихо хлопнула дверь. Горничная с каменным лицом забрала со стола третий прибор и ушла, хохоча спиной. Марика же осталась стоять у окна, пока не начало темнеть.

В своей спальне муж тоже долго стоял лицом к окну, потонув глазами в цветнике, к пробуждению которого с утра так пристально присматривалась Марика. На фоне голубоватого вечера его черный силуэт был уже не столь горделивым: опущенные плечи и узкая ладонь, опирающаяся о раму, выдавали усталость. Уловив шаги Марики, он чуть распрямился, но не обернулся.
- Смотрю твою горку, - сказал он хрипло. - Я был неправ, она хороша.
Марика подошла ближе и ткнулась носом в пиджак ровно между лопаток.
- Прости за эту сцену - попросил он и, почувствовав, что она покивала, продолжил:
- Я вдруг подумал, что мы что-то упускаем, Мариш. Как-то замотались, закружились, столько дел... Ведь мы были совсем другими! Если ты позволишь, я хотел бы начать сначала. Больше никаких дизайнеров, сделаем дом сами. И давай поедем завтра вечером на Воробьевы!
Его рука отпустила раму и коснулась ее пальцев, потянула вверх, через плечо, и поднесла к губам, перевернув ладонью вверх. Кожу едва тронуло теплое дыхание, но Марика знала, что это он на мгновение коснулся ее ладони губами.

7/5/07 03:02 pm - Затруднено движение на улице Мичурина (миниатюра)



- Ты замужем? - шепчет он, и его рука замирает над моей, не коснувшись.

Я сжимаю руль; таким тяжелым, как сейчас, кольцо казалось мне лишь в тот день, когда Дмитрий Владимирович надел его мне на палец. Только тогда оно было еще и ледяным...

Мы стоим, парализованные пробкой, оглушенные могучей волной воспоминаний семилетней давности, пораженные невероятной встречей посреди города нашей юности, скованные неловкостью и невозможностью еще раз расстаться. На улице духота, крыша моего Лексуса опущена, и очень хорошо видно, как в воздухе плывет прозрачный тополиный пух - в полном безветрии он покачивается и почти не опускается вниз, и все вокруг, как замедленное немое кино, тяготит, настораживает и душит. Ни цепочка раскаленных машин, ни наши застывшие руки так и не двигаются с места - мой белый Лексус на черном асфальте, побелевшие костяшки на черном руле, белый пух в отражении его черных-черных зрачков.

Наконец, он касается, но не руки, а браслета - трогает пальцами бриллиантовые капельки, гладит теплый матовый металл - и его рука падает обратно на колено. Я хочу посмотреть ему в лицо, но не смею повернуть головы, иначе не сдержу слез. Он искоса разглядывает меня, и я знаю, о чем он думает. Что я стала похожа на дорогую куклу. Нет больше той дерзкой девчонки, с которой он целовался до одури в подъезде... Все, что он видит, уже стало моим: медовые пряди, карамельная кожа, ногти, гладкие и блестящие, как леденцы. И серьги, браслеты, кольца - золотые мои кандалы. Больше они не кажутся мне ледяными. Согрелись со временем.

Одна шустрая слезинка все-таки перебралась через реснички и щекочет щеку. И я уже не могу терпеть - поворачиваюсь и смотрю ему прямо в глаза, чтобы он сам увидел ответ. В его лице ни кровинки, скулы сводит злая, презрительная досада. Тонкая, еще почти мальчишеская, его рука ложится на рычажок и толкает дверь.

- Ты сам хотел, чтобы я была счастлива! - кричу я ему в спину.

Но его уже нет рядом, только колышется прозрачный пух, потревоженный хлопком двери. Я за рулем. Мне нельзя плакать. И словно в помощь мне, машина спереди дергается, начинает отдаляться, и я, сосредоточившись на дороге, давлю педаль, двигая Лексус вперед.

1/3/07 06:54 am - ДРУГАЯ ЖИЗНЬ (миниатюра)



Поздним многолюдным утром по узенькой улочке шли навстречу друг-другу две девушки: маленькая блондинка со вздернутым носиком и задорными веснушками и пышная, сильно загорелая брюнетка с дразняще-влажными губами. Поравнялись и прошли, едва столкнувшись плечами, не удостоив друг-друга ни единым взглядом; прошли, чтобы больше никогда не встретиться.

Маленькая блондинка, едва сдерживая слезы, шагала к метро. Обида жгла изнутри, набухала, шпаря сердце сильее, чем солнечные лучи кожу, клокотала и грозила выплеснуться, застилая глаза. Мы не знаем, куда она ехала, но это и не важно, ведь мы знаем, откуда. Оттуда, где среди хаоса холостяцкой квартирки, среди сопящих тел смутно знакомых дам и их случайных мужей, похрапывало ее самое любимое тело - то единственное, от чьего присутствия дрожали колени и путались мысли. Тело похрапывало, навалившись на полуобнаженную незнакомку, с которой нечаянно совокупилось пьяной ночью вместо своей маленькой блондинки. То было не единственное подобное непопадание - он мог часами петь диферамбы ее очаровательному носику и задорным веснушкам, но стоило невдалеке колыхнуться паре полных, полуприкрытых топом грудей, как веснушки меркли и забывались вкупе с их хозяйкой. И блондинка не в первый раз убегала с вечеринки, позорно сознавая, что никуда она не убежит... Образы полногрудых соблазнительниц перемешивались в памяти, блондинка путала лица и уже не помнила имен.

Пышная брюнетка цокала по направлению к бутикам - там она хотела вознаградить себя за пережитый провал. Ее в очередной раз забраковали, а к этому она так и не научилась относиться философски. Брюнетка работала моделью, а посему, как и ее товарки, страдала массой комплексов. А как же жить в гармонии с собой, если на одном кастинге про тебя говорят: "Не пойдет. Слишком высокая." А на другом заявляют: "Извините, больно маленький рост!" Один фотограф рычит:"Не дуй губы! И так на поллица!" А другой бросает визажисту: "Положи еще блеска, котик, мне нужен чувственный рот, а не как у этой!" Но самый большой проблемой загорелой брюнетки была грудь. Полная, высокая, совершенной формы, поглядев на которую никто не поверил, что она натуральная. А щепки, вроде Твигги и Мосс, как на грех, уже ввели моду на плоских моделек, ровных, как сзади, так и спереди. Будь ее грудь произведением пластического хирурга, брюнетка без промедления избавилась бы от имплантатов; уничтожать же столь безупречную от природы вещь не поднималась рука. Оставалось лишь проигрывать кастинги на лучшие съемки анорексичным пацанкам, тем более, что образ взъерошенной хулиганки, какой требовали теперь большинство заказчиков, совсем не шел ее женственному, холеному телу.

Поздним многолюдным утром по узенькой улочке шли навстречу друг-другу две девушки: заплаканная маленькая блондинка и раздраженная пышная брюнетка. Поравнялись и прошли, едва столкнувшись плечами, не удостоив друг-друга ни единым взглядом... И в ту секунду обе они страстно пожелали быть друг-другом.

5/27/06 08:18 pm - ЕЖИК (миниатюра)



Вечер поздний, а она в дверь трезвонит. Бочком вошла, встала у порога.
– У меня, – говорит, – для тебя подарок.
Достает из-за спины и протягивает.
– Что это, ­– спрашиваю, – за какашка с колючками?
– Это не какашка, это ежик. Я для тебя слепила.
Ой, ну с ума сойти, ежик!
– Сама, значит, слепила?
– Ага.
– Из пластелина?
– Не, из воска.
И, замявшись, добавила:
– На память.
Хороша, думаю, память - какашка с колючками!
– Спасибо, – говорю, – конечно. А чего она... тоесть он... так воняет?
– В нем сыр был.
– В ежике?
– Нет, в воске. В этот воск сыр заворачивали, чтоб не портился. А я отодрала и слепила. Я его твоим именем назвала, но ты, если хочешь, по-другому зови.
О, какашка в мою честь названа!
– Ты знаешь, – говорю, – только не обижайся. Я ее у себя, конечно, оставлю, но уж звать никак не буду, вонючую такую.
А у нее, смотрю, уже слезы на глазах.
– Ладно, – шмыгает носом, – ты его не обижай. Я пойду.
И убежала. А я с какашкой остался, в комнату отнес и на телевизор положил. Смотрел на нее, разглядывал. Колючки пальцем потрогал.
А ведь и вправду, никакая это не какашка, а ежик самый настоящий, курносый такой. Зря я только человека обидел.
Тогда я пошел на рынок и купил кусок сыра в воске. Воск сколупал, размял и слепил мышку. Неказистая получилась, точь-в-точь сосиска с ушками!
В следующий раз Машку встречу, подарю. И извинюсь обязательно!

5/27/06 08:16 pm - Щенок. (миниатюра)



На соседней подушке, невидимый в темноте, сопел муж. Было душновато, но и до форточки сходить было лень, поэтому Леся просто лежала, взглядом проводя по еле видному узору тюля на фоне темного окна. Тюль - подарок бабули. Немного старомодный, но зато подаренный с любовью и заботой. А больше в комнате почти ничего и не было. Новый шкаф да кровать. Они только въехали сюда, на теткину квартиру, где заранее решили все переделать на свой вкус. А сама тетка переехала к Лесиной маме. И Леся была бесконечно благодарна и пожилой тете, и не возражавшей маме за этот подарок. Сестры не слишком друг-друга жаловали прежде, но теперь им будет, наверное, легче вдвоем, когда все дети выросли и разлетелись.
Это была не обычная бессонница - Леся ждала чего-то необычного. Это был ее первый день рождения, который они отмечали в полностью своей квартире, и Леся мечтала о том, чтобы подарком стал щенок. Такой уютный, дурашливый зверь с упитанной попой и бархатными щеками разбудил бы ее завтра утром, усевшись ей на грудь и пощекотав виячим ухом шею. Тоже принадлежавший только им. Она будет его баловать и обожать; а муж - сердиться, что щенок жует его тапку. Теперь им можно даже завести ребенка. Ей было уже немало лет, если говорить о рождения первенца; им с мужем пришлось долгое время жить у его мамы, суетливой и придирчивой, поэтому беременность откладывалась Лесей на потом. Она боялась, что свекровь не подпустит ее к малышу. Мама тенью ходила за Лесей по квартире, заглядывала за плечо и гоняла ее от плиты, от стиральной машины, от гладильной доски, ворча: “Ничего-то не умеет молодежь, все-то за вас надо делать”. Мужу Леся не говорила, что сама не хочет беременеть и почему. Он бы не понял - очень любил маму. Раньше Леся спокойно обдумывала такую перспективу, прикидывая, как и когда у них с мужем появится смышленная, крепенькая малышка. Но вот сейчас, когда дело близилось к принятию окончательного решения, от мысли о беременности, родах, воспитании, Лесю начинало почти трясти от страха. Но пора, тянуть глупо. Пока она потренируется на щенке. Только бы муж догадался о ее желании! Леся верила: если он чувствует то же, думая о малышке, он догадается.
На часах четверть пятого... Надо спать, а не спиться. Завтра они отметят вдвоем, а в выходные соберут семью - и на день рождения, и на новоселье. Конечно, подарки принесут предсказуемые - кто сервиз, кто полотенца, кто белье. Но это и к лучшему. Это будут их полотенца и их собственные тарелки. Будет их Дом. И Леся продолжала лежать в темноте, жмуря глаза, и рисовала себе картины скромной жизни их крошечной и до сумасшествия счастливой семьи. Представляла, как они будут пить кофе утром по субботам, когда не надо нестись сломя голову на работу; как подружатся с соседями и будут заходить друг к другу за солью, картошкой и советом; и какую плитку выбрать для ванной - с яркими рыбками, как хочет его мама, или поэлегантней, гладкую матовую.
Становилось светло, за окном менялся цвет с темно-синего на серый, потом на молочно-голубой с красными всполохами, а вскоре и на глубокий и яркий цвет настоящего летнего неба. Заворочался и, глубоко глотнув воздуха, проснулся рядом муж; Леся поспешно прикрыла веки. Он тихонько выбрался из-под одеяла и вышел. Шелестел на цыпочках по квартире, кипятил чайник, шумел водой в ванной. Потом внезапно хлопнула входная дверь и все стихло. Тут Леся и начала проваливаться в сон. Пыталась вырваться, боролась, понимая, что пора скоро подниматься и помогать собирать завтрак, но ее все глубже затягивала дремотная бездна, и уже по телу разлилась блаженная, счастливая лень, от которой не пошевелишь ни пальчиком и путаются мысли. И уже совсем засыпая, Леся слышала, как снова завозились у двери, как низким шопотом что-то заворковал муж и как по прихожей растерянно заплюхали неокрепшие лапки с крошечными коготками.

5/27/06 08:15 pm - Накосячил. (миниатюра)



Пятиклассник Димка бодро топал из школы домой и был счастлив: день получался необычайно хорошим. Во-первых, ему, а не Вадьке, улыбнулась забавная и тоненькая новенькая, когда обернулась попросить учебник. Во-вторых, заболел физ-рук, и два последних урока отменили. Теперь Димка вернется домой на целых два часа раньше, а значит, на два часа больше свободного времени до вечерних занятий. А в третьих, что радовало больше всего, наконец пошел настоящий снег.
Димка обожал снег! Прошлую зиму его выпало вдоволь. Димкино сердце замирало от гулкого ощущения красоты, когда сверху летели и летели густые молочные пушинки и даже неба не было видно; а ночью, подкрашенные сотней городских огней, эти пушинки так четко выделялись на фоне черного горизонта и так таинственно и важно спускались с облаков к людям, что хотелось всю ночь стоять у окна, не отрывая глаз. Когда же снегопад проходил, Димка восхищался нетронутыми изгибами свежих сугробов и миллиардами цветных искорок, нежащихся на их поверхности. После, разумеется, неблагодарные дворники закидывали белоснежные равнины грязным месивом с дороги, а Димке было жалко и обидно за сказочные поля, не трогавшие их черствые души.
Но в этот год зима была скупа на снег. С неба то и дело сыпала мелкая и колкая крупа, которая только раздражала и морозила, а вовсе не звала в сказку. Такая крупа долго не жила: ее мгновенно размельчали в кашу сапогами и растаскивали подошвами. Ни тебе счастья, ни великолепных ковров... Но Димка упорно ждал, представляя момент, когда наконец небо станет низким, внезапно потеплеет, и сверху опять неспешной толпой повалят снежинки-великаны... И вот, дождался! Деревья, скамейки, машины - уже с утра все уютно укуталось слоями снега, и теперь, когда хлопья прекратили падать и слепить глаза, пришла пора наслаждаться сказочным зрелищем.
Димка вышел на Остоженку, прошел еще немного и остановился пропустить волгу, вползавшую в высоченные черные ворота воинской части. Ждал, вертя по сторонам головой. На оживленной улице белоснежную красоту тут же втоптали в асфальт, вместо искрящихся пушинок под ногами лежали спрессованные куски грязной массы. И тут Димка заметил, что на широком каменном парапетике, идущем вдоль всей длинной стены здания, лежит внушительный белый-белый слой снега. Димка моментом ткнул обе ладони в этот минисугроб и ринулся вприпрыжку, не убирая рук. От его ладоней веером разлетались белоснежные крупицы, падая на лицо и обильно осыпая куртку. Димка слизывал холодные капли с губ и улыбался своему счастью. Стена здания и парапетик кончились, Димка обогнул двух нахохленных солдатиков, куривших за углом, и припустился дальше. Дома его ждала бабушка и горячий бульон с домашними беляшами.

...Рядовой Пахоменко почувствовал, как напарник тянет его за рукав.
– Ты посмотри, что накосячил, паршивец!
Пахоменко поднял глаза на только что тщательно расчищенную ими дорогу перед воротами части. Там, где секунду назад чернела долгая полоса асфальта, теперь рваными брызгами лежали хлопья снега, а пацан, сбросивший этот снег с парапета, уже улепетывал к метро. Пахоменко с досадой метнул бычок в снег и опять потянулся за метлой.
– Мудак малолетний, – прошипел сквозь зубы его напарник и зло плюнул парню вслед.

5/27/06 08:15 pm - Первая весна.



Метро все-таки хорошая вещь. Даже если ты молодая девушка с претензиями, идеальным маникюром и укладкой, даже если твои высокие белые - исключительно модные - сапоги постоянно подвергаются насилию со стороны замученных толстозадых граждан, которые ничего и никого вокруг себя не видят, даже если твоя мечта - огромный и богатый дом, первоклассные машины и всеобщее признание, а в приложение ко всему этому еще и состоятельный муж, тебе же нужно как-то передвигаться, пока ты еще бедная студентка и никто не различает в тебе будущую жену миллионера. Под землей, как ни крути, уютно зимой и прохладно летом; в метро весело бежать от дождя, взявшись за руки, и даже проспать пару кругов на кольцевой линии, махнув рукой на первую лекцию.
А еще метро - настоящая выставка моды самых различных стилей, причем такие великолепные экземпляры вряд ли найдешь даже на страницах глянцевых журналов, поэтому вовсе не в последних следует выглядывать модные тенденции, а именно тут, под землей. Главное в этом деле - иметь наметанный глаз и чуточку воображения, и когда соединишь в одно курточку и юбку одной изящной блондинки, тоненький, со стразами, обруч для волос, как те у компании школьниц вчера на Парке Культуры, и расшитые камнями и бисером сумочку и туфли с хищными каблуками вот этой носатой крокодилицы, получившимся образом можно смело руководствоваться при шоппинге на текущий сезон!
Впрочем, одной выставкой модных тенеденций потенциал подземки не ограничивается: на обозрение представлен также и широкий ряд особей мужского пола. Только тут простым созерцанием обходиться не стоит - большинство из них вряд ли пройдут мимо молодой и пафосной девушки с идеальным маникюром и укладкой, не говоря уж об исключительно модных белых сапогах! - так что остается только решить, кто же из них тот самый будущий миллионер, чьей женой тебе предстоит стать.
Обо всем этом думала Леля, рассматривая парнишку на скамейке напротив. Да и бог с ним, с миллионером. Просто симпатичный паренек тоже не повредит, хотя бы на время. Особенно вот такой, со смелыми глазами и стрижкой, с хитро вздернутым носом и чуть заметными веснушками. Пусть слегка женственный и тоненький, но это вполне можно списать на возраст, не время еще кабанеть.
Парнишка заметил Лелин интерес и ответил тем же; между ними началась известная игра в гляделки, причем непобедимая в этом спорте Леля специально поддалась и со смущением опустила глаза с расчетом на то, что это непременно и окончательно очарует смазливого незнакомца. Расчет был удачен: как только пузатый мужчинка с бородкой освободил место рядом с Лелей, парнишка шустро, но не без достоинства, пересел к ней на скамейку. Теперь он сидел в профиль и, пока он не заговорил, Леля долго косилась на его ухо, пробитое в нескольких местах незайтейливыми штангами. Потом, наконец, он повернулся.
Его улыбка вблизи показалась еще привлекательнее. Леля всем своим существом нырнула в эту улыбку и ей захотелось больше никогда не отрывать глаз от забавных приподнятых уголков его рта. И эта улыбка заговорила таким же забавным, будто не до конца сломавшимся, с прокуренной хрипотцой голосом.
- Знакомимся? Я - Жека.
Сначала Леля хотела важно произнести "Елена", но после "Жеки" оставалось только признаться, что она - Леля.
Улыбка стала еще обаятельней и как-то нежнее.
Поезд уже и высадил, и запустил пассажиров, но зачем-то замер на станции, залитой солнцем сквозь прозрачные стены. Воробьевы Горы открылись недавно, и Лелька снова с удовольствием завертела головой по сторонам, разглядывая воду сквозь два мутных стекла - вагона и самой станции. Наверно, на ее лице отразилось желание немедленно ощутить солнце на своей коже и вдохнуть прогретый воздух, и Жека это заметил. В глазах промелькнул азарт; он резко вскочил, сдернул Лелю за руку со скамьи и вытолкнул из вагона, сам едва не попав в беззубые резиновые челюсти закрывающихся дверей. Леля взвизгнула, сонные тетки в вагоне встрепенулись и проводили их глазами, кто-то с раздражением, а кто-то даже с завистью.
Остановились на платформе. Леля корчила на лице недоумение, потом поняла, что непохоже, и стала корчить возмущение. А сама думала: "Молодец! Решительный, настойчивый. Мне нра!"
Жека молчал, наблюдая за ее мимическими этюдами. Тогда Леля бросила кривляться и просто сказала:
- Ладно, пойдем, чего уж...
Жека протянул ей твердую ладонь. И они пошли, держась за руки, и Лелю вдруг окатило мурашками, будто восьмиклассницу, первый раз взявшую за руку не маму или подругу, а мужчину.
Они толкнули двери и вышли из-под козырька, почувствовав, как припекает плечи. Идти было некуда, разговаривать не о чем, но это не беспокоило, а наоборот, умиротворяло. Весна была ранняя, и к маю зелень уже налилась соком, потеряла весеннюю невинность, загрубела; под деревьями было грязно, на асфальте - сухо, меж листвы трещали и суетились лесные тварюшки. Леля вспомнила и повела Жеку смотреть белку. Небольшой сарайчик-клеточка стоял недалеко от дороги рядом со щитом, призывающим беречь природу. Жека смеялся, когда она понуро вглядывалась в пустой вольер и оправдывалась: "Она здесь была! Была!". Но белки, почему-то не было, а может, спала.
Тогда они медленно двинулись к смотровой и остановились у бортика, разглядывая сто раз виденные просторы.
- Учишься здесь? - поинтересовался он, имея в виду станцию Университет, на которой Леля зашла в вагон.
Она кивнула с большим удовольствием: никому еще при первом знакомстве не удавалось угадать в ней студентку МГУ, ибо особых признаков интеллекта на Лелином лице заметно не было. Она сама так хотела: надевала на себя выражение томной скуки, красила губы, как у куклы, и пошленько и вызывающе перекатывала зубами шарик жвачки. Эта томная и глупая кукольность была, по ее мнению, необходимым атрибутом спутницы преуспевающей акулы бизнеса.
Только Жека не смотрел ей в лицо. И на грудь с ногами тоже не смотрел. Он смотрел либо в даль, либо прямо в глаза, в самую глубь души, а его трогательная полуулыбка, образуемая приподнятыми уголками, подрагивала в такт переменам, происходившим внутри Лели...

...
Леля всегда и везде опаздывала, и постоянно из-за этого нервничала, сама никак привыкнуть не могла. Причин опоздать обычно было две. Во-первых, всегда просыпала. Она вообще спать могла сутками и никакого распорядка не признавала. Вставала ровно за полчаса до выхода, во сколько бы этот выход не планировался. Если встреча была в 6, а ехать час, то Леля поднималась только к половине пятого, и то с трудом. Про первые пары даже и говорить не стоит. Согласитесь, если уже опаздываешь на урок на сорок минут, почему бы не проспать его остаток?
Во-вторых, Леля уважала каблуки - очень тонкие и высокие шпильки. Поэтому нестись, сломя голову, для нее было физически невозможно. Секрет ее фирменной томной, неторопливой походки был не только в ее природной грации, но и в нежелании ударить в грязь лицом во всех смыслах. Однажды, опаздывая, Леля честно попробовала ускорить шаг (это случилось в день экзамена), но моментально лишилась каблука. От этой потери она не особо расстроилась, ведь туфли были уже не сильно-то новые и поднадоели, но подобный опыт решила не повторять.
Все же, на вторую встречу с Жекой Леля опаздывала по другой причине. И встала загодя, и даже туфельки выбрала на плоской подошве (зато без задника и со стильными пряжками на носах!), чтобы пощадить не особо рослого Жеку. Нет, дело было в другом: Леля первый раз в жизни столкнулась с тем, что не знает, как одеться. Обычно, собираясь на свидание, Леля уже с вечера вытягивала из набитого шкафа майку с самым огромным декольте, юбку с самым соблазнительным разрезом, а поверх этого нежную и невесомую кофту-сеточку, которая до поры окутает лелины прелести и разожжет интерес спутника.
Но тем утром бедная Леля, перед выходом кинув взгляд в зеркало, почувствовала, что обычный набор ее завлекалок - просто глупый и бессмысленный: Жека все-равно и не взглянет на завуалированные сеточкой укромные уголочки. Скорее всего, он этого даже не одобрит. Поэтому Леля, едва сдерживая слезы досады, посрывала с себя свои эфемерные облачения и с головой полезла обратно в шкаф. Это было мучением, настоящим. Когда Леля вынырнула, в руках она держала белую полуспортивную ветровку с капюшоном и летние джинсы, заниженные в талии и рваные на коленях. Моментом подобрав аксессуары - белый ремень со звенящими монетками, и несколько тонких невычурных браслетов в комплект к круглым серьгам, Леля занялась волосами: уже закрученные в высокую ракушку они не подходили. Она распустила прическу и, секунду поразмыслив, заплела свое белокурое богатство в две свободных русалочьих косы, кончиками достававших ей до сниженной талии на джинсах. На макияж она махнула рукой, только промакнула губы от излишнего блеска и вылетела из дома довльная собой, но, как всегда, безбожно опаздывающая.

...
Встречались на Пушкинской. Когда поезд приближался к нужной станции, Леля уже умирала от наплыва разнообразных девичьих переживаний: под ребрами что-то скручивалось в комок, мешая дышать, леденели пальцы, ноги отказывались идти. Не понятно было, что страшнее - не увидеть Жеку, ведь все-таки на полчаса опоздала, или увидеть его, с укоряющей усмешкой, и не знать, как оправдаться.
Он стоял у колонны. Тоненький, легкий, едва касаясь прохладного камня плечом. Леля увидела его сразу, будто не было торопливой послеобеденной толпы, будто все вокруг смазалось, а он стоял один, четкий и черный, как грифелем нарисованный на фоне белой колонны. Такой же, как в прошлый раз, с растрепанной длинной челкой, металлическим блеском в правой брови и подростковых кроссовках с толстыми шнурками. Он поднял глаза и протянул Леле руку, жестом, разом рассказавшим и про долгожданность встречи, и про полчаса ожидания, и про и лелину красоту. Леля выдохнула внутренее напряжение, но дрожь в коленках так и не прошла, потому что на эскалаторе, когда она повернулась к нему, стоя на ступеньку выше, их лица оказались на одном уровне и так близко, что ей до крика захотелось прижаться к тоненьким уголкам его рта. И хотя Жека не сделал ни единого движения в сторону ее губ, а только смотрел в глаза, Леле не показалось это обидным. Конечно, они оба знают, что все впереди, они не станут торопить события. Поэтому она только провела коготками по его взъерошенному затылку, заигрывая и одобряя.
Когда они поднялись на улицу, оказалось, что прошел дождь. На Лелю накинулось то незабываемое ощущение весны, которое случается только после дождя. Волнующий запах мокрого асфальта и встрепенувшейся листвы, робкие, едва заметные лучики, прощупывающие мокрую природу, дурманящая дымка, нахохленные прохожие - на все это Леля реагировала так остро, будто это была первая весна ее жизни, и если ее потерять, кончится и сама жизнь...
Леля повернулась к Жеке, и с удовольствием поняла, что и он гармонично вписывается в эту небывалую весну. Даже, возможно, без него ничего этого и не было бы. И Леля на секунду коснулась его щеки своей - в благодарность за это новое смелое ощущуние.
Тот взял ее за руку, как всегда, нежно и сильно, и повел вперед, локтями оберегая, от стремящихся под землю граждан. Леля задумалась, куда прогуляться, но Жека, похоже, знал, куда идти, потому что вел уверенно. Леля подергала его за пальцы, останавливая.
- Подожди! Куплю сигарет, - она двинулась к палатке и остановилась в конце короткой очереди. Пока она рылась в сумке, Жека протянул на ладони полтинник и, снизив голос, неуклюже произнес:
- Я пока схожу... - кивок в сторону МакДональдса, - Ну, в туалет. Купи мне тоже.
Леля кивнула, стараясь не улыбаться его забавному смущению. А когда сообразила, что не знает, какие сигареты он курит, Жека уже скрылся за стеклянной дверью. Леля махнула следующему в очереди, мол, покупайте, и кинулась догонять Жеку, пока тот не спрятался за дверью "М". Она протискивалась сквозь толпу почитателей американского фаст-фуда, стараясь не упустить из виду стройную Жекину спину, и уже почти нагнала его на лестнице, только окликнуть не смогла. Язык прилип к гортани, а ноги к полу. Бросило в жар. Леля сжала пальцы на прохладном металлическом поручне и замерла, пытаясь понять, как такое возможно....
С лестницы Жека не завернул налево к двери мужского туалета, а по-хозяйски уверенно, без единого колебания, толкнул правую "женскую" дверь и та послушно за ним захлопнулась. Сначала Леля остановилась просто он неожиданности, готовая, что в любую секунду Жека вылетит обратно и, пристыженный, юркнет в нужную дверь. Но секунды текли, а Жека не показывался. И на Лелю стало наползать прозрение. Медленно-медленно, ледяным покрывалом, обдавая мурашками, заставляя желудок сжаться в комок. И, словно в подтверждение этому гадкому осознанию, из двери справа, держась за руки, вышла парочка. Это были, несомненно, девочки. Лет по шестнадцать, обе коротко стриженные, с пирсингом на лице и с рюкзачками на плечах. Несомненно... Да ладно, если быть откровенной, то при случайной встрече на улице Леля и не подумала бы ни об одной из них "она"... Просто кто еще мог выйти из женского туалета? А войти туда?
Парочка двинулась к боковому выходу в зал и пропала, причем одна из них галантно придержала дверь. Другая в полоборота одарила "джентельмена" нежнейшей улыбкой. Они были счастливы и влюблены.
Леля, наконец, оторвала непослушные ноги от пола и неуверенно двинулась вниз. Потом пошла быстрее; из дверей кафе она вылетела уже бегом и притормозила только у спуска под землю, чтобы выкинуть в мусорный бак обжигавший ладонь полтинник - единственного свидетеля ее позора. Полтинник обманщика, полтинник врага. Полтинник, все знавший и втихоря над Лелей посмеивавшийся.
Леля пулей пролетела переход, где она сто раз наблюдала, как напротив витрин, под афишами, играют на гитарах, пьют и целуются темные девочки. Так глупо попасться! Так глупо влюбиться!! Вот при этой мысли Леля и заревела, и, входя, со всей силы двинула ладонью по тяжелой двери метро, которое теперь ненавидела.

...
...Жека еще немного постоял у палатки и повертел головой, выискивая среди прохожих Лелины русалочьи косы. Но подруга исчезла, телефон не отвечал. Ничего не понимая, Жека купил пачку и понуро закурил. Потом повернулся и пошел назад в МакДональдс, к друзьям - завсегдаям "пушки", которым планировал представить Лелю. Стас помахал ему из-за столика и протянул гамбургер, Динка чмокнула в губы. А две пафосные малолетние фифы за соседним столом брезгливо покосились на трех отдыхающих бучей.

5/23/06 06:21 pm - Злюка.



– А меня это мало волнует! – повторила сестра и захлопнула дверь.
Будто и не приходила. В комнате остался только резкий запах ее духов, да на расческе серебрились два светлых волоса.
“А меня это мало волнует!”. Вот так. И попробуй только возразить...

Мы с сестрой были задуманы как близнецы. То есть должны были родиться в один день, с небольшой разницей, получить похожие имена и быть одинаковыми, или хотя бы почти одинаковыми, на лицо. Почти так и случилось: я родилась четырнадцатью минутами раньше сестры и с именами мамуля постаралась на славу, вот только... Боженька, мне думается, хоть и старался проследить за выполнением всех условий, но, вероятно, не доглядел. И самого главного преимущества близняшек – одинаковости – мы и не получили.
Нет, мы с сестрой, конечно, похожи. По крайней мере можно с первого взгляда сказать, что мы сестры. Все незнакомцы так и говорят, очень уверенно: “Вы ведь сестры?” И так же уверенно говорят про сестру: “Какая хорошенькая!” А вот про меня никогда не говорят.
Попробуйте представить две фотографии одного человека. Первая, в исполнении профессионального фотографа, волшебством светотени и косметики подчеркивает все удачные линии лба, губ, скул и полностью скрывает недостатки. В итоге перед зрителем предстает не человек, а просто картинка. А вторая, мимолетом щелкнутая бездарным любителем, со всей силой искусства бросает в глаза любые малейшие непривлекательные нюансы и асимметрии лица, выделяя и острый нос, и выступающий подбородок, и невыразительные брови... Такую фотографию зовут неудачной. О человеке же, на ней запечатленном, предпочитают промолчать.

Стоит ли напоминать, что красивым и нахальным все сходит с рук. А отдувается за них кто?
За сестру отдуваюсь я. Наверно, не будь меня, она была бы не она – не представилось бы возможности. Но такая возможность представилась: за сестру отдуваюсь я, и моя самая большая проблема в том, что сестра живет столь насыщенной и бурной жизнью.

Плохо помню, когда начались наши приключения. Сдается мне, что в тот самый зыбкий период становления личности, который проще называют переходным возрастом. Лет с десяти, когда ее миловидность стала весьма ощутимой, сестра в полной мере осознала это наше с ней различие, которое давало ей львиную долю преимуществ надо мной. Сестра делала невинные глаза - мама моментально оборачивалась ко мне с самой своей свирепой физиономией; сестра улыбалась - все старушки на лавочках таяли и протягивали нам ириски; сестра была в плохом настроении - оно обязано было быть испорченным и у меня. В ход шли любые ухищрения, от ехидного напоминания, что по всем сказочным канонам именно младшая сестра хороша собой, умна и будет вся в шоколаде, а старшая - унылая и серая гусыня, до беспардонного вранья, что кто-то кому-то сказал, что у меня кривые зубы... И пока я не уходила от нее плакать, сестра не бывала удовлетворена.

А в двенадцать лет сестра наконец обнаружила у себя грудь, причем вовсе не плохую, крепенькую грудь, и решила демонстрировать с этого момента ее всем и каждому. Так в нашем шкафу появились эти бесчисленные полупрозрачные маечки и блузочки, к которым мне строго настрого было запрещено прикасаться; зато все ее лифчики и топы перешли в полное мое распоряжение.
Произведенный юной грудью эффект не заставил себя ждать: со следующего родительского собрания мать вернулась пунцовая и заперла меня в ванной без света на четыре часа. За то, что я отобрала у сестры белье, а однажды на физ-ре даже впихнула ее в мальчуковую раздевалку в одной майке. Впрочем, последнее обвинение было вскоре снято, потому что отыскалась справка о моем освобождении от занятий как раз в ту неделю, когда бесстыжая сестрица понесла показывать свою достопримечательность наиболее заинтересованной аудитории. Помнится, после этого я не разговаривала с ней около двух дней... пока на моей подушке вдруг загадочным образом не возник крохотный коричневый мишка с большим алым сердцем в коротких лапах...

Но в тринадцать период блузочек и рюшечек прошел. Сестра подружилась со странным созданием (предположительно женского пола) из параллельного класса, проповедующим непостижимую смесь готики и панка, и моментально превратилась из нимфетки в депрессивного, обиженного жизнью подростка, знающего законы улиц на зубок. Она покрасила волосы в черный, перестала темнить пудрой бледное фарфоровое личико, зато закрашивала свои кошачьи глаза карандашом так, будто хотела показать всему миру, как ей тошно всех видеть (впрочем, с родителями сестра была паинькой и домой являлась без опозданий, так что нареканий не возникало). В ту пору мы совсем перестали походить на близняшек. Даже сестрами нас больше не звали.
Она обломала аккуратный маникюр о железные струны, осваивая три гитарных аккорда, и с жаром доказывала мне, что еще год и их гот-панк-рок-группа запишет свой первый альбом. Осталось всего ничего, написать песен для альбома да найти ударника и денег. Денег они со странной подругой искали простым и проверенным способом: стреляли у метро. На спор, кто больше. Ну что ж, с миру по нитке... мертвому припарка... Весь скудный заработок уходил на портвейн и сигареты. Петь и играть сестра так и не научилась, идея с группой потихоньку загибалась, а когда их со странной подругой забрали в милицию за дебош у ночного клуба, куда, разумеется, не пускали детишек до шестнадцати, сестра засомневалась в прелестях уличных законов и так же моментально забыла о готическом панке, как о страшном сне. А вот я потом еще долго избегала смотреть в глаза соседке, которую на коленях и в слезах умоляла забрать сестру из отделения, а потом также на коленях умоляла ничего не говорить родителям, проводившим, слава небесам, тот вечер у бабушки... Из этого недолгого периода сестра вынесла только одно: без алкоголя отдых – не отдых.

На даче сестра, надолго оставаясь без родительского контроля, окончательно теряла соображение, а наш смешливый и немного молодящийся дед даже если и замечал, что одна из внучек слишком часто не ночует дома, делал вид, что все идет, как надо. Не мог же он пожаловаться родителям и тем самым признать, что уже староват, чтобы уследить за шустрыми подростками... Сестра сутками пропадала у соседских ребят, пила, как лошадь, а может, даже покуривала (иногда мы с подругой, порой ночевавшей у меня, слышали из окна, как толпа ее друзей на соседнем участке хихикает так, как нормальные люди хихикать не способны); флиртовала со всеми подряд, а может, и отдавалась (иначе зачем привозить с собой такую гору презервативов и постинора?); и врала, врала, врала...
Мое терпение однажды лопнуло. Тогда на выходные к нам приехали родители и, по обыкновению, ночевали в соседней комнате. К их приезду сестра не явилась, а так же не явилась и к положенному часу домой. Я нашла ее у соседей, разумеется, лыка не вяжущей, и с огромным трудом дотащила до комнаты, откуда запретила выходить, пока предки не заснут. Сестра с видом оскорбленной и в дупель пьяной невинности, оперевшись лбом на ладонь, сидела за столом. Похоже, ее хорошенько мутило, она частенько вздрагивала от икоты, соскальзывала локтем со стола, теряя равновесие, а в ее волосах крепко засел бутончик репейника. В комнате начинало ощутимо пахнуть перегаром. Наконец сестра неуверенно поднялась, опираясь на стул, и со словами “Пойду блевать.” промахнулась мимо двери. С полки грохнула статуэтка, но не разбилась, а только закатилась под стол. Родители за стеной завозились, но не зашли. Я молча и яростно ухватила ее за плечо и усадила назад. Она так же молча и с ненавистью в мутном взоре подчинилась, вернувшись в прежнее положение, уткнулась лбом в ладонь. Потихоньку ей полегчало. Я просидела над ней до рассвета, периодически предупреждая попытки ломиться в коридор; только когда она выплакалась и заснула, я смогла отдохнуть. Было тяжеловато, ведь предыдущую ночь я провела с подругой, и мы так и не собрались поспать.

Последующие пару лет мы жили почти душа в душу, сестра была паинькой. Не считая кровавой драки с дочкой русички, организации поджога на школьном чердаке и аборта, она не натворила ничего, что бы потребовало моего вмешательства. Но в ночь на наш шестнадцатый день рождения я проснулась от непонятной возни: сестра шустро хватала одежду из шкафа, свою и мою вперемешку, и бросала в рюкзак, откуда уже торчали тюбики с косметикой. Я приподнялась на кровати и уставилась на сестру. На вопрос “Ты чего?” она накинулась на меня, как на врага народа, вцепилась когтями в плечи и зашипела что-то пропитанное ненавистью и нежеланием смириться. Вкратце, я узнала, что родители замучили ее правилами и запретами, что видеть она больше не может эту зачуханную каморку; она называла меня тупой, скучной, серой лесбиянкой, с которой нормальные люди не желают общаться, и я ее позорю перед приятелями, и все в том же духе. А сводилось все к тому, что она уходит к своему дружку, и передавай привет родителям. Мне стало противно и я отвернулась к стене, позволяя ей поступать, как вздумается. Тогда она швырнула мне в голову дорогущим MP3 плеером, но промахнулась, всхлипнула, подхватила пузатый рюкзачок и была такова. Только на ковре остался разбитый плеер. Впрочем, это был ее плеер; свой мне пришлось отдать дочке русички, чтобы та соврала о том, кто дал ей в нос.
Я, конечно, больше не заснула. Нет, я не переживала, как она устроится (хотя дружок этот доверия вовсе не внушал) – эта нигде не пропадет. Мне жалко было маму. Без сомнения, она любила сестру больше, чем меня. Это было уже не обидно, я привыкла, но вот сообщать маме новость о побеге лично... Кто же еще окажется виноватым, если не я? Как позволила, почему не задержала, почему не разбудила... себя мне жалко было тоже. Вот об этом я размышляла до утра. Честно скажу, меня трясло, как перед экзаменом, я два раза перебиралась на другую половину кровати, чтобы не лежать на залитых собственным холодным потом простынях. Слышала, как хлопнула дверью мама, отправляясь в магазин за праздничными блюдами. Слышала, как папа басил в телефон, а потом тоже покинул квартиру. Сестре опять повезло. Никто из них не заглянул в детскую.
Когда все стихло, я вылезла из постели. Чертовски хотелось курить и плакать. Только на балконе, на пронизывающем утренней прохладцей воздухе мне стало полегче. А после я сразу увидела сестру. Она еле волочила ноги по тротуару, медленно, мучительно медленно приближаясь к подъезду. Мне стало непередаваемо спокойно, как будто не было этой жуткой ночи, как будто этот призрачный экзамен неожиданно отменили. Я рассматривала с балкона ее зареванную физиономию, поникшие плечи, жалкий рюкзачок на сгибе локтя: она была похожа на усталую шлюху, ползущую домой с ночной смены. Потом я спустилась и помогла ей добраться до постели. Я не стала спрашивать, что с ней случилось, и не знаю этого до сих пор. Знаю только, что с тем дружком они больше не общались. К праздничному столу она вышла немного грустная, но приветливая и обаятельная, как всегда.

Не далее, как неделю назад, мать застукала меня у подъезда с сигаретой. За шкирку впихнула в квартиру и оттаскала за волосы. Но не это было обидно. А то, что, наоравшись от души, она упала в кресло и устало выдохнула:
– Ну откуда ты такая дрянная... Брала бы пример с сестры!

Я не могу забыть один случай, короткую зарисовочку, которую случайно приметила на суетной улочке где-то в центре города. Был обычный душноватый августовский полдень, и взмокшие и раздраженные люди торопились в обоих направлениях, сталкиваясь плечами. Я топала куда-то в ритме потока, думая ни о чем, и тут мой взгляд выловил из толпы маленькую девичью фигурку, идущую навстречу. Эта девочка лет одиннадцати несла на руках крошечного котенка. Тот был злобный, крутился, прижимал уши, сам ужасно несуразный, дикой и дурацкой расцветки, какой-то общипанный, взъерошенный, всем своим видом выдававший склочный характер. Но девочка прижимала его к груди с такой трогательной нежностью, как самое дорогое и прекрасное создание, и смотрела на него так, будто ничего красивее и совершеннее в мире не было; это был ее, только ее родной маленький друг, какой бы он ни был, о нем хотелось заботиться, ласкать, защищать. Этот поразительный контраст между отрицанием и обожанием, строптивостью и покорством, отчаянным протестом маленького злюки и почти материнским снисхождением к непонятливому детенышу запал мне в душу, задел и освободил что-то, что позволило мне обнять весь мир и прощать. Всех глупых, несправедливых, строптивых маленьких злюк, которым поможет только любовь.

5/23/06 06:20 pm - Жизнь со смыслом и без. начало



1.

Она сняла линзы только под утро, давая отдых глазам, и теперь мелких дрипочек на обоях совсем перестало быть видно, стены как в тумане. Стены в тумане, за балконным стеклом предрассветный туман, и еще гуще туман в голове. И так она и лежала, продираясь сквозь мучительную смесь похмелья, воспоминаний и мыслей, мыслей, мыслей... Затекла рука, она заворочалась, и сонное лицо того, кто лежал рядом, повернулось в ее сторону. Почти не изменился, только волосы покороче, непривычно. Но так даже лучше, взрослее. Он подпер голову ладонью и стал смотреть. Так он всегда смотрел, и с любопытством, и с удивлением, и с немым вопросом, и бог знает, как еще - все в одном взгляде. Никогда не угадаешь, как именно.
Да, он такой. С ним никогда не знаешь, что произойдет в следующий миг. Проведете вы ночь в милиции, хотя собирались на шашлыки, или рванете в леса пугать белок, хотя просто вышли за сигаретами. Или ты просидишь неделю дома, не отлипая от трубки, ведь последнее сообщение от него было получено перед тем, как вы хотели съездить прогуляться в центр, после чего он не появился и далее пропал, абонент временно не абонент. И ты никогда не узнаешь, где он был на самом деле, хотя объяснения уверенные-уверенные, раскаяние неподдельное и искреннее, но в глазах все та же смесь насмешки и любопытства, никак, ну никак не дающая ему поверить.
Это был год постоянного ожидания, жгучей боли, обид, злобы, ссор, примирений, еще ссор и еще боли. Четыре прощания и три возвращения... Одного не хватило, чтобы все снова завертелось. Уже не было сил. А теперь вот снова в одной постели, снова сонная складочка у виска, помятая челка, снова знакомый запах, вкус и взгляд. Ну и шуточки у судьбы... Столько лет прошло...
И дернул же ее черт ответить на звонок!

2.

Черт дернул меня ответить на звонок. Лежала в ванной, нос боялась высунуть на промороженную февралем кухню; вот и лежала бы себе, пуская пузыри... - так нет: завернулась в полотенце, пошлепала, оставляя мокрые пятки по линолеуму и подняла-таки, дура, настойчивую трубку. Но это еще ладно.
Ну чего мне стоило отказаться прийти? В любой другой день и пальцем бы не шевельнула, и гори все синим пламенем... Но не в тот раз. Ведь вытерлась, волосики высушила, мордочку даже подрисовала, не лень было одеваться и тащиться через целый квартал.
Ну почему именно не в тот раз?! Не в тот раз зашла в ларек за сигаретами, не нашла нужных и направилась к супермаркету совсем в другую сторону; не в тот раз ждала-ждала трамвая и плюнула, пошла обратно; не в тот раз встретила хоть кого-нибудь праздношатающегося и чрезвычайно болтливого; не в тот раз было все как обычно, когда с моим вечным невезением я не успеваю ни к кому и никуда. Хоть бы ногу по дороге сломала! Будь проклят тот день. Проклят будь.
Вот, пришла, уселась. Привет-привет, сколько зим, какие новости, с кем видались, где бывали?.. Сюда-то какими судьбами занесло? Хихоньки, шуточки, улыбочки, счастливые, мать их, воспоминания. Гитара. Чай горячий. Что еще?.. Ах да, потом по пиву, потом засиделись - надо проветриться, давайте в парк, как в старые добрые, о, блин, не жарко тут, ай да изнутри согреваться, как в старые добрые! Оп, поплыло... И, как водится, ка-а-ак защемило сердечко! Как же мы могли так на долго расстаться! Да как же так жили-то друг без друга, все по углам! Как же повезло, что так вот повезло всем вдруг снова собраться, и как же повезет еще, когда все поняли, чего для души не хватало... Прям хэппи энд какой-то. Вот вы улыбаетесь, дураки, а у меня жизнь рушится!
Стали потихоньку расползаться. Один работает, другая учится, все в делах, все бегом. Время позднее... Иди же, иди давай домой! Последний шанс был, между прочим. Был! Ушла бы домой, к мамочке, все было бы так просто. Эх...
А вот втроем всего остались, самые стойкие, даешь продолжение банкета! Замерзли, устали, куда податься? Конечно, домой. К кому? К тебе? И долго мамы не будет? О-о, за неделю можно горы своротить, щаз прям и займемся. Сто лет здесь не была, смотрю, у тя перестановочка, неплохо-неплохо, свеженькая дизайнерская идейка такая... А это че висит? Ну ни чего себе люстра, а больше на блюдечко похожа. Ан нет, горит... Действительно, люстра! Мальчики, ну разливайте, что осталось, че ему выдыхаться. Как мало осталось-то... ой, совсем уже чуть... А где третий потерялся? Как это, спать, время детское! Нет, не детское? полчетвертого, ну да мы и не дети, слава богу, давай потрещим еще, хорошо так сидим! А помнишь?.. А это помнишь?.. А как я тогда?.. А как ему эта штуковина упала на... Куда там она упала? Не помню, проехали, главное, было смешно!!! А помнишь, как мы... упс... запретная тема, глаза-то в пол опусти для приличия. Не было Нас и нету, и нечего вспоминать, раз не было, сказки всякие, чепуха, ерунда, уже пережили все давно, пережили... пережили. Ведь пережили, да? Пауза, ай, пауза какая неловкая, я нервничаю, надеюсь, не очень заметно? А ну давай накатим по последней, чтоб хоть не молчать...
Как в тепле разморило. Пьяна, мать... Давай, может, баиньки, куда здесь лечь-то? Не, ну погоди, я не играю так, че это он ту комнату занял, где кровать односпальная, это ж мне сюда! А теперь нам что, там спать, на маминой? Вдвоем?! Ну нет, нет, нет, нет, нет!!!! Не пойдет, я с тобой в одну комнату? А ты все еще храпишь? И форточку на ночь открываешь? Не изменился совсем, зараза, никакого прогресса... Эй, погоди, что я уже в этой растреклятой комнате делаю? Ну у мамы и кроватка, два на два, роту уложить можно. Стоп, я не рота!!! Не трогай носки мои, сама сниму, не маленькая... Думаешь, маленькая?.. Крошечная, думаешь, нежная?.. А о чем еще думаешь? Да ну?.. Ну перестань, так жарко в ухо дышишь, как-то не по себе... И не по тебе? А что по тебе? Это? А ну забери свой язык обратно, скотина похотливая, ведь помнит, гад, как мне нравится. И я помню.. Все помню, до черточки, шрамик твой помню, и пальцы твои, и прикосновения... Да-да, именно такие прикосновения...
Черт дернул меня ответить на звонок...


3.

Он вытянул свободную руку из-под одеяла и заводил пальцем по ее переносице, она наморщила нос и стала похожа на чихающего медвежонка. Она вообще похожа на медвежонка, маленькая, крепенькая, складная, с вечно взъерошенной темной прической, когда ходит - чуть косолапит, ставя носки внутрь. Во время прогулок, тогда, давно, она иногда пробовала выворачивать носки наружу, копируя его вальяжную походку, но начинала припрыгивать, сбивалась и снова косолапила, а он смеялся. Она пошевелилась под одеялом и развела носки в стороны.
Он никогда не предлагал ей встречаться. Они просто виделись в компании общих друзей, а потом он просто позвонил и сказал о ней “мой медвежонок”, а она не поняла, что это и был момент, которого так ждала чуть не с первого дня их встречи, и опять плакала весь вечер.


4.

– Алле. Ну, здравствуй.
– Чего надо? Друзья называется! Бросили вчера меня с этим гориллоидом, еле отделалась. Просила же проводить.
– А зачем ты про пельмени напомнила, знаешь же, что обидно! Повела себя, как сука, согласись.
– Какие, блин, обидчивые, слова им не скажи... Ну и все, и ладно, мне по...
– Вот это верно, все тебе по...
– Да не все! Но вам-то на это плевать, особенно тебе.
– Неужели? И что же тебе не безразлично, если не секрет?
– Какая область тебя интересует?
– Хочу узнать твое отношение ко мне, искренне.
– Ты знаешь.
– Нет.
– Знаешь!
– Да нет же! Скажи.
– Да что ты хочешь?
– Кто я тебе? Друг?
– Ну зачем ты... Знаешь же, что больше, чем... И всегда таким был.
– Хочу тебя обнять и поцеловать.
– Что тебя останавливает?
– Не ощущаю твоего дыхания, тела и желания рядом.
– Теперь ты на ту же тему.
– Я не знаю, что ответить, я не могу определиться, но ты мне нужна.
– Забирай, раз нужна, уже почти твоя. Если ты все по своей курносой маешься, то я тут не помощник. А если дело во мне, то в чем именно?
– Я тебя не пойму до конца. Но маюсь, если ты не против. Спокойной ночи, МОЙ медвежонок...
– Эй, погоди...
Гудки. И сердце колотится.

5.

Ему наскучило теребить жесткую прядь на ее виске, он ловко и привычно просунул руку под ее плечо и - оп! он уже на спине, а она сверху и упирается ладошками ему в грудь. Она не пыталась отвертеться, а просто, поискав немного что-то в его глазах, обвила его шею руками и спрятала лицо. Так он не будет смотреть. Впрочем, он уже увидел все, что хотел. Теперь она понимала все недосказанное, все его жесты без слов. Раньше было ой как трудно, но она привыкала потихоньку прямо со следующего дня.
А на следующий день он пришел с цветами, и до нее наконец дошел волнующий смысл местоимения “мой”. Зашел на минутку после работы, отдал букет и растворился - не изменял привычкам. В тот день их поцелуй был первым легальным поцелуем. Теперь ей было, чего ждать, нервно покусывать губу и теребить заусенец, думая об этом: об их первой легальной ночи. Пусть она не будет отличаться новизной - она и так знает его почти как себя - но этой ночью и во все последующие он будет с ней в ее любимом варианте: только ее.
Она ошибалась, и все кровоточащие губы и обкусанные ногти не помогли обладать им в той мере, в какой по принятым канонам девушка обладает своим парнем. В сущности, не изменилось ничего. Они продолжали видеться только в компании общих друзей. В остальное же время повелось так: он пропадал где-то (она надеялась, что с приятелями, а не с приятельницами), а ей оставалось гипнотизировать телефон. Ну и потихонечку сходить с ума.


6.

Я раньше смысла в жизни не искала,
Меня повсюду нес девятый вал.
И будь он проклят, миг, когда узнала
Того, кто для меня тем смыслом стал.

Вооружившись пьяным безрассудством,
Ты ищешь приключений и страстей,
Бьешь наповал цинизмом и паскудством,
А я сижу одна и жду вестей.

Я стала телефонной трубки тенью,
Я ожиданья пламенем горю,
Я обратилась в вечное сомненье,
Хоть ни за что тебя не укорю.

Ты позабыл и думать о приличьях,
Ведь знаешь - все и так тебе прощу.
И повторяешь, раня безразличьем:
“Я просто смысла в жизни не ищу!”

Мы вместе чуть, а я уже устала
Жить в королевстве треснувших зеркал.
Так будь же проклят миг, когда узнала
Того, кто для меня всем смыслом стал!


7.

Туман уступал рассвету, лучи заползали на подоконник. Она, зарывшись носом в его волосы, гнала прочь мысли о прошлом, но они все думались. А он водил нежно пальцем по ее лопатке, другой рукой придерживая ее за бедро. По виску скользнули его ресницы. Интересно, он закрыл глаза или, наоборот, открыл?
Ей стало душно и она вынырнула из под его щеки на свежий воздух, сощурилась от настойчивого рассвета, отвернула лицо к стене и ее взгляд упал на волос. Длинный рыжий волос на голубой наволочке.




8.

26.02
Как же я боялась, что так оно и будет! Он все-таки тащится по ней, все еще тащится, паршивец! Да нет, какое там тащится, это прям-таки любовь... Я залезла в его телефон, не удержалась. Знала ведь, что всегда плохо кончается, все равно что в белье копаться. И вот пожалуйста: в группе VIP абонент один... А я - в друзьях... Ну хорошо хоть, не в знакомых, хе...

29.02
Я не удержалась и написала, мол, кто там у тебя в VIP, подглядела, да не разглядела. А он: как, мол, сама думаешь? Я поломалась и с плеча: а не она ли? А он: не-е-ет, не она. Это там, говорит, я сам, любимый. А че это тебя подобное интересует? А я в кусты. Звездобол хренов! Ромео недоделанный... Вот черт!

15.04
Сегодня столкнулась с ней у магазина. Поболтали. Какая же она красивая! Я бы все отдала, чтобы иметь похожие ноги, грудь, осанку. Божественные волосы! Говорят, красит, а по-моему, так естественно выглядит, как натуральная медь. А еще говорят, у нее в квартире евро или что-то вроде того, папа адвокат или кто-то вроде того, а характер - золото или что-то вроде этого. Ну тачку-то ее все уже заценили, похоже, и в остальном не врут... Посмотришь и кажется, что такие женщины не должны существовать, чтобы остальные не перевешались. Почему и ресницы такой длины, и голос нежнейший, и шмотки дорогущие, и обаяние неземное - все умудрилось попасть в одну цель? Где, чтоб вам там всем на небесах пусто было, справедливость?!?
Да это все ладно, но почему этот ангел во плоти должен был поселиться именно в моем дворе и, что самое главное, встречаться с человеком, который для меня всех важней?!?!?! Ха, зато какая у него была физиономия, когда мы всей кодлой увидели ее по ящику в первом ряду студии этого пошленького ток-шоу, еще и с другим парнем, еще и когда все были уверены, что эта мадама укатила с предками на юга! Опозорился... Смех и грех...
А толку, что они расстались? Мне-то не перепало. Да и куда мне, с моей задницей, после Богини соваться... Малой сказал, он как увидит, что свет в ее комнате загорелся или, не дай бог, как она из подъезда выходит, так идет и напивается в слюни. Ей на него плевать, все говорят, но куда там объяснить!.. Малой сказал, закусывает губу, глазки делает щенячие и говорит так задумчиво: а как же, мол, любовь?.. Любовь... Одна фигня, мы с ним в одной лодке. Но она и вправду миленькая, обаятельная, успешная такая вся. Прям и хочется подольше поболтать, чтоб хоть чуточку ее удачей заразиться. Ладно, что скрывать, она великолепна, была б я парнем, сама бы подсела. И так дух захватывает. И как ему перепало?..

07.05
Ненавижу этот день! Все как хорошо начиналось, гуляли, в кино рядом сидели, улеглась ему на плечо, и это при всей нашей кодле. И он смирно сидел. А потом... Потом в этом чертовом дворе мы столкнулись с самой Принцессой! Ай, какие мы изящные, какие у нас джинсики, какие волосики! Да его же перекосило!!! Неужели она не видит?! Хотя, видит, несомненно, но какое ей дело до прошлогоднего снега? Мне так больно было за него, чуть глаза ей не выцарапала. Она ведь не подошла даже, рукой махнула и домой. А он такими глазами проводил, аш в дрожь кинуло. Как же больно... Правильно я сделала, что тоже ушла? Не вынесу сравнения...

19.05
Господи, господи, господи!!!! Спасибо!!! Как же я вчера не поняла?! МОЙ медвежонок... Урррррааааа!!!!

20.07
Завтра мои похороны. Точнее, Ее день рождения. Жду с большим нетерпением, чем свой. Пережить бы, как он будет себя вести. А со мной? Я ведь девушка его, в конце-концов, разве можно так...




21.07
Ну чего было гадать? Напился, конечно. Дрянь. Ненавижу!

22.07
Ха! Ха-ха!! Он вчера, оказывается, поздравлял, а она его даже не узнала!! Правильно, так держать, хоть она за меня отомстит!

05.09
Сегодня утром в первый раз услышала “люблю”. Уж не знаю, праздновать ли. Было бы что... Разве не сама его вынудила? Ну да, дернули слегка по случаю маминого отъезда, но кто за язык-то тянул? Взяла и пожаловалась ему, когда засыпали, мол, любишь ты совсем другую девчонку, а в постель ложишься мою... Он мрачный проснулся, долго своим взглядом излюбленным смотрел, а потом: медвежонок, я тебя люблю, ты замечательная. Тут в пору до потолка прыгать, а я слова выдавить не могу. Если бы не вчерашнее, сколько бы я тех слов ждала? И дождалась бы вообще? Подумай, дура, он не признаться, он расслабить хотел. Подвесить бы тебя за язык, болтушку!
Хотя он заметно расстроился, когда я в ответ промолчала...


9.

Она поглядела недолго и отвернулась. Хватит паранойи! Мама - хозяйка исполинской кровати - тоже красит волосы в медный, просто совпадение. Она совсем недавно встречала Принцессу в супермаркете. Да, красивая, эффектная, очень стильная. Но ведь просто обычная девчонка! Или подмышки потеют, или прыщи на спине - никто не идеален. Просто она больше не соперница. Всего лишь старая знакомая...
Она привыкла к свету. Подняла лицо и улыбнулась, а он дремал или делал вид, что дремлет. Красивый... Не забытый... Родной... Стоп, родной ли?
У всех бывает непохороненная первая любовь, это возможно пережить. Многим непросто переключиться с загульной юности на спокойное семейное существование, но рано или поздно и это случается. Гораздо тяжелее было другое. Они знали друг-друга давно. Слишком давно знали и слишком многому были свидетелями, чтобы суметь друг-другу доверять. И они так и не научились.
В первый раз она была готова все бросить, когда всей компанией возвращались с прогулки по домам под проливным дождем, и он, изрядно перебравший, просто махнул всем рукой и свернул к своему подъезду, а самая мерзкая стерва двора тоненько, но во всеуслышание потянула: “А что ж это он тебя даже не проводит? Ну и парочка!”. Она тогда дошла-таки до угла с непроницаемым лицом, но за поворотом сдалась и заревела от обиды, впрочем, никто из оставшихся рядом не заметил этого из-за дождя...
И он тогда по своей неизменной привычке пропал на два дня. На третий его немногословное смс осталось без ответа, как и несколько последующих. “Знаешь, я этого не хотел, но пусть будет, как ты хочешь. Прости. Прощай. P.S. А жаль, ты ведь... ну ладно...” - дешевый ход был шит белыми нитками; она все поняла, но уцепилась за возможность что-то исправить. Знала, что стоит написать и он ей ответит и позволит себя простить. Она держалась до последнего. Целые сутки. А потом все завертелось по новой в первый раз.


10.

– Куда это ты направился?
– Домой. С вами тут не поспишь, а надо бы!
– Это ж последняя ночь, потом мама вернется...
– Спокойной ночи, до завтра!
– Ну-ка выйдем... Говори, что случилось.
– Да, да, как всегда я плохой...
– Да в чем дело-то? Я с тобой не могу, я тебя не понимаю!
– А я ведь уже пытался объяснить.
– Повтори, пожалуйста?
– Не хочу об этом говорить. Но здесь действительно тебе решать, что дальше будет и хочешь ли ты этого.
– Да объясни ты толком! Я же не могу играть вслепую, не зная расклада.
– Я не осознаю до конца твоего присутствия, в духовном плане. Что ты есть, что я кому-то нужен, что мне кто-то нужен. Чушь какая-то.
– Я поняла. Ты не прав, здесь не я решаю... Тебе просто нужна не я.
– Возможно и так, не знаю.
– Ну... Здесь уж точно я не могу помочь. Хорошо, прикроем эту лавочку. До завтра. Во дворе увидимся...
– Мы больше не будем видеться вообще. Я друзьями не смогу. Прощай.


11.

На кухню прошлепал обитатель соседней комнаты. Она зажмурила глаза и притаилась, будто спит, но он так и не заглянул к ним, а только звякнул чашкой по дороге в свою комнату, прикрыл дверь и так затих. Она еще полежала с закрытыми глазами, а когда открыла и решила потормошить лежащего рядом, оказалось, что он и вправду спит. Почему-то ей стало одиноко и весьма неуютно. Она тоже решилась на вылазку и вскоре неторопливо заваривала свежий чай, рылась в холодильнике, где, как и годы назад, в мамино отсутствие невозможно было что-то найти, и продолжала вспоминать.
И они действительно не виделись. Целых два дня. Он одну ночь выпивал с друзьями, вторую просидел в интернете, а наутро отправил ей смс, которое она еще долго хранила в памяти телефона, но после третьей ссоры уничтожила вместе со всеми остальными сохраненными признаниями. Начиналось оно “Как ты считаешь, мы правильно поступили?..”. Это было их второе расставание и второе примирение. После этого случая ее имя заняло твердую позицию рядом с именем Богини в абонентской группе VIP. Но само по себе, без соседки, оно в этой группе так и не оказалось. Сменив через пару месяцев трубку, абонентские группы он предпочел оставить незаполненными. А вот при смене сим-карты, в новую перекочевал старый пин-код, ненавистные четыре цифры: 2107. Она решила, что эти цифры были посланы ей провидением, дабы она не забывала, кто в этом доме хозяин, ибо каждый раз, как она расслаблялась и уже почти верила ему, ее глаза неизменно улавливали знакомое движение его пальца по кнопкам: налево и снизу вверх наискосок... и малейшая затеплившаяся было надежда на успешное продолжение их отношений пшикала и пропадала.
Восстановленный союз, конечно, не без ссор, но зато со сладкими примирениями, держался вполне стабильно. Она не стала счастливее с его возвращением, ей было непросто терпеть постоянное пренебрежение, особенно при ребятах, и еще более сложно было выносить внезапные вспышки нежности, когда, обычно после распития горячительного, он так голодно и нежно обнимал ее везде, при тех же людях, при которых до этого одаривал лишь безразличием. Но одна мысль поддерживала ее. О том, что слишком долго она ждала этого права иногда взять его ладонь в свою, чтобы так скоро струсить и сбежать. Она сильная и она справится! Ведь он же хочет ее, иначе зачем возвращает уже второй раз?


12.

Он создан для тебя, если:
- тебя привлекает постоянное общение с людьми;
- ты больше любишь разговаривать, а не молчать;
- обожаешь посмеяться;
- тебе нравятся шарады и кроссворды;
- ты всегда мечтала о партнере-друге;
- тебя не трогает, когда он ухаживает за другими;
- твой предыдущий друг был слишком серьезен;
- тебе не нужна излишняя близость в сексе.

Беги от него подальше, если:
- ты предпочитаешь ясность в отношениях;
- не выносишь фальши;
- не любишь болтливых мужчин;
- тебе не кажутся смешными его розыгрыши;
- тебе хотелось бы, чтобы он серьезнее относился к твоим проблемам;
- у тебя создается впечатление, что он считает тебя глупее, чем ты есть;
- тебя раздражает его цинизм.

Чтобы он тебя любил, будь:
- наделенной фантазией;
- немного сумасшедшей;
- изобретательной и непосредственной;
- общительной.

Чтобы его не потерять, нельзя:
- быть слишком серьезной;
- проявлять собственнические чувства;
- ограничивать его свободу;
- игнорировать его увлечения;
- критиковать его поверхностность.

5/23/06 06:19 pm - Жизнь со смыслом и без. продолжение

13.

Становилось прохладно. Она на цыпочках вернулась в комнату и натянула прямо поверх белья его огромный свитер, почти полностью прикрывавший ее колени. Проходя мимо зеркала в коридоре, она поморщилась, как нелепо она выглядит. Не только сейчас, а всегда, по жизни. И как же нелегко тогда было конкурировать, пусть даже не с самой Принцессой, а с его воспоминаниями о ней.
Она всеми силами старалась понравиться. Зажав волю в кулак, пробовала одевать себя, как одевалась ее соперница и мучительница, всеми силами пыталась держаться хоть чуточку с тем же достоинством (хоть ее и воротило от унизительнейшей участи быть копией с оригинала, отдаленно напоминающей Ее Величество), перелопатила горы литературы от психологии до астрологии, от заумной научной до самой паршивой шарлатанской.
Постепенно она привыкала и осваивалась. И в какой-то день решила: хватит. Она не нанималась ходить бессловесной тенью за своим приятелем и ловить знаки внимания, как подачки. Она свободная белая женщина и должна требовать к себе уважения, достойного ее ангельского поведения. Ну а если уважением ее обделяют, то нет смысла продолжать вести себя ангельски. И она, не спрашивая разрешения, укатила на дачу, где неделю развлекалась в обществе приятелей своей младшей сестры, плавала ночью голышом с людьми, которых видела впервые в жизни, научилась курить, распробовала самогон, и только по ночам неизменно скулила в подушку и вгрызалась в пальцы, чтобы только не написать ему первой. Этого не понадобилось. Уже на третий день ее телефон был завален возмущенными призывами назад от друзей со двора, а на четвертый день нарисовался и сам он. Вежливо поинтересовался, как дела, и эдак ненавязчиво позвал домой. Подавив безумное желание сорваться в город в ту же секунду, она так же вежливо и ненавязчиво обещала на днях вернуться.


14.

– С приездом. Ты не рада меня видеть? Еще и куришь... Давно ли?
– С какого перепугу я тебе не рада? Кажется тебе.
– Не вижу радости в глазах... Но раз говоришь...
– Ох, ладно, можно подумать ты каждый раз от счастья прям светишься, как меня встречаешь!
– Медвежонок, что-то не так?
– Да все нормально, забей.
– Все нормально, честно?
– Угу. Да не парься ты, не в бане.
– Ну ладно, я успокоился... Так все точно хорошо?
– Я не пойму, ты глумишься?
– Нет, медвежонок, я серьезно.
– Что-то на тебя не похоже. Где тот непробиваемый мужчина, которому все нипочем?
– Не знаю... Наверно, силы кончились. А может, из-за тебя. Растаял, блин...
– Соберись, тряпка! Я рядом, все нормально.
– Ну бывает у меня. И не обзывайся, а то плакать буду...


15.

На кухне ремонта не делали, все осталось, как прежде, и она без труда отыскала и заварку, и чашку, и сахар. Сев за стол лицом к стене, стала греть руки о дымящуюся чашку и изучать свисавшую с книжной полочки плеть некого комнатного растения. А он спал там, за стеной знакомой на зубок квартиры, и она знала, как он спал: как ребенок, иногда дергая рукой или жмуря глаза. Она знала его со всех сторон, и с хорошей стороны тоже, ведь не всегда он вел себя, как сволочь. И она не раз уже корила себя за то, как события повернулись дальше. Ведь если бы не ее глупая обидчивость, все наладилось еще тогда, с ее приездом.
С ее приездом все поменялось, он ходил по струночке, провожал домой, звонил с работы, шептал нежности и журил за пристрастие к табаку. Уже все во дворе знали, что они теперь вместе, надоело глумиться, при каждом удобном случае поминая Принцессу, или перешептываться за спиной. Однако, оправившись от первоначального удивления, она почувствовала острую необходимость отыграться. Она давила подлое чувство, но потребность в справедливости росла с каждым разом, как ей на ум приходили его поступки или пренебрежительные фразы начала их романа.
И вот их отношения превратились в вечную битву титанов, они соревновались в изощренности попыток доказать друг-другу и всем вокруг, что в их жизни есть множество вещей более важных, чем чувства партнера. Одна месть влекла за собой другую, малейшая оговорка использовалась против говорящего, они жили в окопах и встречались на тропе войны, внешне оставаясь нежной и любящей парочкой. Ей было все так же больно от каждого его промаха, но теперь это вызывало в ней не слезы и вселенскую тоску, а новые и новые идеи расправы.



16.

Когда мы поменяемся местами,
Ни милости ни жажди, ни прощенья.
Я буду мстить. И буду мстить жестоко.
Молись! Но не меня моли, а бога,
Чтоб даровал мне не желать отмщенья,
Смиренье с тем, что было между нами,
Когда мы поменяемся местами.

Когда мы поменяемся местами,
Я возвращу тебе твои забавы
Удар в удар, поверь, и слово в слово!
Но от тебя я не ждала другого,
А ты не будешь ожидать расправы,
Надежды полон, окрылен мечтами,
Когда мы поменяемся местами.

Когда мы поменяемся местами,
Ты задохнешься от тоски и боли,
Я их сполна верну тебе обратно.
Я лишь усилием невероятным
Стерпела все. Тебе достанет воли?
И пусть пожнем мы то, что сеем сами,
Когда мы поменяемся местами.

Когда мы поменяемся местами,
Я позабуду, что такое жалость.
И нужно подождать всего лишь малость -
Когда мы поменяемся местами.

Когда мы поменяемся местами?



17.

Чай остыл, очарование раннего утра пропало, наступил полноценный морозный день. Она умылась, прополоскала рот и размочила пару мятых прядей на голове, лелея идею незаметно исчезнуть, пока квартира спит, но бутерброды с усохшим в корочку сыром слегка заполнили недовольный желудок, и тут же потянуло в сон, а как только она забралась назад под одеяло и прижала замерзшие стопы к его теплым ногам, уже и не возникало мысли потихоньку одеться и сбежать. Он прижал к себе холодную девушку, на секунду вздрогнув, но проснуться не решил и продолжал посапывать прямо ей в ухо. Она, согреваясь, нежно прижала его ладонями к себе. Такое уже было, такое тихое согласие и неколебимый мир существовал и раньше, так же по утрам, когда им случалось просыпаться вместе. Когда не надо было ничего никому доказывать и когда появлялась надежда на лучший исход. В остальное же время - война.
Она больше не молчала, пытаясь перестрадать все его загулы, а с холодным цинизмом демонстративно хлопала дверью. Но лишь тогда, когда знала, что ему будет больно и он поспешит с извинениями. Когда он напивался и весело дебоширил, что крайне ее раздражало, она не уходила домой сразу, а терпеливо ждала до утра, когда весельчак протрезвеет и устыдится, и вот тогда, поверх стыда, обрушивала на него либо яростное негодование, либо ледяное презрение (выбирала по ситуации) и уходила. Оставалось только ждать, когда он начнет ластиться и просить очередной еще один последний шанс.
Иногда и она переигрывала, и тогда наступала его очередь собирать камни. Он со вкусом и тщательно пропесочивал ее за каждую минуту, когда она задерживалась где-то с подругой, или по темноте возвращалась домой, или, не дай бог, не успевала на метро и оставалась на ночь в клубе. Они вгрызались друг в друга, напоминая озлобленных собак, и чем больше любили друг-друга, тем больше ревновали и ненавидели. Три-четыре дня идиллии после ураганной ссоры и привычного примирения было максимумом, на что они были способны, а потом чье-то неосторожное слово или случайная сплетня заводили механизм по новому кругу. Один из этих кругов и привел к третьему расставанию, впрочем, продлившемуся не намного дольше остальных.


18.

– Алле, привет. Тебе передали, что я заходила?
– Че хотела?
– Мириться...
– А оно того стоит? Тебе это надо? Ты не передумаешь? Тусить веселее...
– Я всего лишь встретила подругу, засиделись, и я осталась у нее. Я же не знала, что именно тогда срочно тебе понадоблюсь!
– Ты сказала, что будешь дома, а сама уехала. Ты тусишь без меня хорошо, зачем я, на свободное время? Я обломался, думая, что ты дома. Все, доверие в жопе.
– Я написала, что хочу вернуться, ты же за мной не приехал!
– Я не верю, что ты хотела. Кстати, согласись, вся проблема отношений в недоверии. Ты многое недоговариваешь.
– Поверь, я и сама обломалась. И я учусь на своих ошибках. Так что решили?
– Я хочу быть рядом, но могу ли тебе поверить, сомневаюсь. Я очень люблю тебя и хочу верить.
– Мы продолжаем?
– Давай продолжим, я за. А что изменится?
– Все, что хочешь. Я сделаю для тебя все, что ты хочешь.
– Давай попробуем доверять и все забудем. Я хочу чувствовать тебя рядом с собой. Всегда и везде.
– Подписываюсь под каждым словом. Кровью.
– Я тебя люблю. Ты много изменила в моей жизни в лучшую сторону. Ты нужна мне. Давай спать. Я с тобой, я рядом. Чувствуешь?


19.

Наверно, не стоило вспоминать дальше. Дальше было кошмарное время. Именно такое, о каком говорят подругам: “Это было кошмарное время, слава богу, что прошло. Какая же я была дура!”
В какой-то момент ей стало, наконец, страшно. Такая жестокая игра совсем не входила в ее планы, когда она в первый раз поняла, что хочет быть рядом с этим непростым человеком. Тогда она была готова, совершенно искренне и с большим желанием готова стерпеть все неувязки, и вот, пожалуйста: психанула именно тогда, когда он стал проявлять долгожданную привязанность. Она, перепуганная, рванулась навстречу его душе, но, видимо, именно в тот момент он опять закрыл дверь. Она лишь со всей силы ударилась о новую стену прохлады и безразличия. Это было кошмарное время. Начала нервничать мама, видя дочь в постоянной неизлечимой депрессии. Чтобы не беспокоить родителей, предчувствуя очередной приступ самокопания с последующей слезливой истерикой, она тщательно собиралась, запихивала в сумку мобильный, плейер, пачку сигарет, переливала, укрывшись в ванной, из большой бутыли в любую емкость объемом около 0.33 немного домашнего вина, от которого пьянеешь небыстро, но крепко, пакет и пару огромных отцовских носовых платков и, сообщив, что уходит прогуляться с подругой, выходила на лестницу и оставалась там часа на три, пока не пройдет истерика. Расстилала прямо на ступени пакет, сверху кидала шарф, садилась и принималась курить сигарету за сигаретой, попутно уничтожая бордовую жидкость. Примерно после третьего глотка начинали сами собой лить слезы, обычно прекращавшиеся на середине бутылочки, а потом она включала плейер и, уже почти спокойная, в полусонном бреду думала ни о чем под медленный рок. Когда же начинало неумолимо тянуть в туалет, она, измотанная переживаниями, ползла назад в квартиру. Кошмарное было время. Слава богу, что прошло.


20.

16.11
Так, мать, кончай свой сволочизм. Взяла себя в лапки и принялась вести себя прилично! Потерять его решила?? Ну нет уж. Как там в Америке:
Дорогой дневник,
с этого дня я обещаю, что наши отношения будут улучшаться с каждым днем и я сыграю в этом не последнюю роль. Он будет, отныне, чувствовать себя дома рядом со мной, мы будем самыми счастливыми, по-настоящему близкими и нужными друг-другу. Обещаю сделать для этого все!!!!!!

17.11
Получается! Честное слово, получается!! Он забежал сегодня после работы, и мы так мило посидели. Просто поговорили, но чувствовался такой уют... Я люблю его!

18.11
Я уверена, мы справимся. Мы молодцы, за пару дней так сблизиться... Великолепно, это неописуемо великолепно! Вряд ли все происходит лишь от моего голого энтузиазма. Верно, он тоже решил похожим образом. У дураков-то мысли сходятся, хе! Он прелесть!!!!

25.11
Просто не верится, как долго мы рядом и ни разу не сцепились... По сравнению с прошлым это рекорд. Так держать!

27.11
КАКАЯ ЖЕ Я ДУРА!!!! Почему я всегда все умудряюсь испортить?? Но и он хорош! В чем криминал, просто попросила проводить от Ленки до дома, а такое ощущение, что призналась в убийстве! Он ведь сам у Димона заседал, обо мне и не вспомнил, а нахамил, будто я его кинула. Я, мол, не паж тебе, чтоб, куда приспичит, провожать. Но, наверно, не стоило обижаться...

29.11
Молчит... Так, напишу “спокойной ночи”, прокатит за извинения (хотя кому-то другому стоило бы извиниться...).
Ответ (божественный;-)): “Вот и не верь после этого в астрономию... Одна половина меня говорит: любовь чушь, забудь ее, переживешь; а другая страдает и считает тебя лучшим и самым любимым существом на свете, и мучается без любимого медвежонка. Близнецы полная лажа. Поверь.”
(куда деваться? пойду на мировую...) “И какая половина побеждает?”
“Сейчас вторая. Давай попустим эти проблемы и постараемся продолжить очень даже приятные отношения? Я люблю тебя! Может, вдруг что и выйдет.” (оооочень неуверенно звучит;-(((
“Давай продолжим. Нам ведь не привыкать, да?”
“НО - следующая серьезная ссора прекращает любые наши контакты. Спок ночи.”
(каков наглец! условия он мне будет ставить!!!) “Зачем же ждать? Это очень скоро произойдет с нашей бескомпромиссностью...”
“Давай без пессимизма. Медвежонок, я очень хочу спать. Не хочешь - не пробуй.” (тааак...)
“Спокойной ночи...”

03.12
Что-то сломалось... Что-то не так, я чувствую, а главное, чувствую, что это уже непоправимо!!! Где же я недоглядела? Пару дней назад мы провели странный вечер...
Он пропал, и явно не собирался даже писать, так бы я и сидела дома одна, если бы не приспичило за сигаретами. Уже возвращалась, а тут - бах - он с Малым идет... Не рад был меня видеть, ох, не рад. Я это заметила сразу, но промолчала. Даже не просто промолчала, а из вредности напросилась с ними к их знакомым. Стою, как дура, бедный родственник, не пришей куда рукав... А там сначала тосковали, а потом по пиву, по второму, по перцовке, по второй... Он оживился, даже спросил что-то. В первый раз за вечер со мной заговорил. Потеплело, вроде, слегка. Собрался еще за пивом, а уходя, так вполоборота покосился и спрашивает: “А тары для линз с собой у тебя?”. Куда ж они денутся... К нему, значит, пойдем спать. Не ожидала. Дальше любовь возрождалась прямо пропорционально выпитому. Уже и обнял, и чмокнул... Домой шли, как в старые добрые - не разцепляясь, на каждом шагу целовались. Ночью тонны признаний и откровений выслушала. И “я тебя люблю-обожаю”, и “ты лучшая-незаменимая”, и все, на что красноречие способно. И, вроде, искренне звучало... Секс божественный. Я и расслабилась... Дура. Утром на учебу не отпустил, две пары провалялась, обнимались, шутили. Я повелась. Признаюсь, повелась...
И ВСЕ. Нету. Его здесь не лежало. Я, как щенок, ластилась, прыгала, сообщениями забрасывала. А он только с утра отписывается, мол, буду молчать, денег на телефоне мало, но это же вранье, когда такое было, чтоб он без копейки сидел?! Все вранье...
Вчера спрашиваю, собираешься куда-нибудь? Нет, говорит. И тишина... Я маялась в тот вечер и, уже в ночи, выползла покурить. Смотрю - с соседнего двора выплывает... С друганами, конечно, пиво, анекдоты... Меня не видел.
Не собирался никуда, значит... Пишу: без обид, конечно, но не ври мне больше. Молчание. Я так ночь и не спала... И лишь на следующий день отписался: действительно, был в компьютерном клубе, пиво пил. Эх... А че меня стесняться? Наврал, попался, смысла нет отмазываться. Да, как это по-мужски: накажи меня, детка, я плохой.
Я зубы сжала: раз решила, что склею эту трещину, то пойду до конца. Сразу, как эту смс получила, прихорошилась, подбодрилась, предлог какой-то из пальца высосала, и притащилась к нему домой. Постоим, мол, покурим. Я ждала реакции. Пригласит ли зайти, извинится ли за вчерашнее, в конце-концов, будет ли рад видеть... Ни того, ни другого, не говоря уж о третьем... Будто не я, а тетя Маша с первого этажа. И то, ей бы он больше обрадовался. А мне только удивился. Будто это ненормально, что к нему его девушка зашла...
Дома у него уже заседал за клавиатурой опередивший меня визитом Малой, сам он только проснулся. Курили молча. Я бычок в угол и на улицу. Что тут скажешь... Не пойму, когда все стало необратимо...


21.

Сердце привычно защемило. Воспоминания приходили сами собой, и боль от произошедшего никак не отпускала, а ведь столько времени прошло. Не было сил простить такое унижение.
Она тогда попыталась еще раз. Покатавшись по центру, вдоволь наглазевшись на витрины, она набрала его от метро с невинным вопросом “где ты?”. Ответ так и не был получен. Он не хотел ее видеть. Он опять пил с друзьями, грубо и категорично отшил ее, при чем, что самое обидное, даже не потрудился отойти в сторону, и из динамика доносились злорадно-веселые и похабные комментарии их бывших общих друзей. Она просила о встрече. Он бросил трубку. Перезвонила и попросила еще раз. Он недовольно пообещал позвонить, когда будет дома. Она не смогла больше возразить, растеряла слова. Но телефон ее не устраивал, она хотела видеть, с какими глазами он вынесет ей приговор. Будут ли они такими же, как в те моменты, когда он говорил, что любит ее невыразимо, любит больше всех на свете, даже больше себя самого...
Он прислал ей смс в полпятого утра. “Медвежонок, давай на завтра. Конечно, хочешь, перезвони в течении 2-3 минут.” Конечно, ответа он не получил...



22.

05.12: “Думаю, нам лучше расстаться. После вчерашнего нам не о чем говорить. Я не хочу больше слов красивых и обещаний. Если тебе не наплевать на нас, то докажи это делом. У тебя есть пара дней, чтобы разобраться в своих половинках. Если ты больше не объявишься, я пойму, что все кончено. А если вторая половинка доминирует, ты придумаешь, как мне это показать. Я люблю тебя всем сердцем. Прощай.”
06.12: “Значит, молчишь... Тогда это все, я полагаю? Ну, если все закончилось, то прощаемся. Будь счастлив, любимый. А я буду думать о тебе.”
“У меня другое предложение, только давай вечером созвонимся и поговорим?”
“Только в живую. Больше никаких телефонов.”
“Я зайду.”


23.

Вот, пожалуй, что не давало ей сейчас расслабиться... Она не забыла. Уже простила, уже освободилась, уже сама себе хозяйка. А все не забыла. Это было по-мужски жестоко, похоже на жирную финальную черту, проведенную им специально, чтобы она помнила его всю жизнь.
Она предполагала, что услышит. На что еще способен его великий ум? Только предложить некоторое время не видеться, чтобы проанализировать себя и понять, как живется поодиночке. Это он и предложил. С морозной улицы, весь такой свежий, бодрый, огонек в глазах. Огонек перемен. А ей хоть в гроб ложись. Ни обнять, ни прижаться, чужой человек... Подивился, что она легко разгадала его хитрый план, и вопросил, потерпит ли она три недельки. А перед новым годом планировал встретиться и огласить решение суда. Ее мнение не учитывалось. Ему требовалось пересмотреть отношения, он не мог понять, нужно ли все это, на него ложилась обязанность от души погулять и сравнить это с семейной жизнью. Ему сложно мешать друзей и девушку. Его время должен занимать кто-то один. Предложение о встрече после нового года он отмел сразу, его не волновало количество ее зачетов. Новый год требовалось начать с чистого листа: либо с ней и навсегда с ней, либо... увы.
Так он и сказал: мне надо решить, нужно ли мне все это. Нужно ли мне все это... Все нежные слова, безумные объятия, страстные телефонные разговоры, вся невозможная, нестерпимая любовь... И ссоры. И обиды. И боль. И надежда, и счастье, их крошечное, такое хрупкое и дорогое счастье...
Она никак не могла осмыслить его слова; остро пульсировали виски, тянуло в сон. Разом навалилась усталость, накопленная за те две бессонные, полные самокопания ночи. Она выслушала и только кивнула. Три недели, так три. Она подождет...


24.

08.12: “Мы не будем встречаться 29-ого. Забудь все, что я написала. До меня сразу не дошло, что ты вчера сказал. Человек, пожелавший выбрать между мной и малолетними алкоголиками с громким названием “друзья”, вряд ли стоит моих ежедневных слез. Пусть они будут о потерянной любви, а не о потерянной гордости.”
“Очень жаль, что ты не поняла, что я имел ввиду. Если ты это решила, не появляйся, ПОЖАЛУЙСТА, больше в моей жизни, а то будет тяжело это переносить. Прощай. P.S. зря ты меня в алкоголики записала, обидно. Будь умницей. Добейся достойного будущего.”
“Не собираюсь прятаться, ты уж извини. Но и встреч искать не буду. Люблю.”




25.

Вот он откинулся на спину, вот дернул щекой. Такой уютный, теплый, домашний... Ей на глаза навернулись слезы. Как глупо все это! Он столько раз доказывал ей, что ничего не получится, что он не тот, что она не та. Что за паршивая штука надежда! Все тянулось так мучительно долго только из-за нее. Ведь как теперь хорошо, когда не на что надеяться. Даже можно жить...
Дни тянулись, как резиновые. Первая неделя была длинной в год. Первая неделя без смысла. Нет, он не был Всем, не был Тем, после кого уходят в монастырь. Просто без него ничего не происходило. Больше нечего было ждать. Началась совершенно бессмысленная жизнь. Жизнь как чистое бытие. Жизнь как форма существования белковых тел. Лениво и ненапряжно сдавались зачеты. Нервное истощение не позволяло даже мандражировать. Пришлось на время попрощаться с линзами, в ход пошли давно заброшенные очки: от слез глаза отекали, было больно даже прикоснуться. Она просыпалась уже в слезах и засыпала со слезами. Стоило бы, наверно, спрятать все его фотографии, как требовала мама, но не поднималась рука. Его в сердце не хватало. Он должен был быть рядом. Она понимала, что в корне не права и топит сама себя, но упорно и осознанно не хотела его забывать. И ревела. И вспоминала. И мучилась. Полосовала лезвием предплечье - вид крови бодрил - а потом прятала порезы от родителей и друзей, которых, впрочем, осталось очень немного. Кто выдержит депрессивную девицу, с похоронным видом и суицидальными порывами? К ней еще заходила одна подруга, иногда вытаскивала во двор (это случалось лишь в те дни, когда он был на работе; так и жила: два через два), но и она уже заметно жалела, что решила помочь этой скучной дурочке. Никто не понимал трагедии: избавилась от такой грандиозной занозы и так переживает. Большего геморроя, чем их отношения сложно было придумать, что она от него ждала? Что он изменится? Да откуда в жопе алмазы?! Рада будь, дыши свободно. Молодая, красивая, что еще желать... Однажды подруга все так ей и сказала, вроде как от лица коллектива. С того момента ее визиты во двор свелись к минимуму. Они не понимают. Они там не были. Они не знают. Все нежные слова, безумные объятия, страстные телефонные разговоры, вся невозможная, нестерпимая любовь, их крошечное, такое хрупкое и дорогое счастье...
Прошел Новый год. Он, по слухам, отдыхал где-то на чьей-то даче. Она же за шкирку вытащила себя к знакомым в студенческую общагу, где весело и нарочито бодро отпраздновала. Завела пару новых знакомств, стала выбираться в люди. Было неважно, куда, главное подальше из района, где так и подмывало пройтись под знакомыми окнами. Но она решила, хватит. В большую коробку покидала все их фотографии и любые напоминающие о былом вещи, с обидой поняв, что набралось совем не много, и запихала коробку поглубже в ящик с намерением никогда больше не вытаскивать. Коробка увидела свет только через полгода, когда пришлось сдержать данное маме обещание провести генеральную уборку в комнате. Она тогда подержала ее в ладонях, борясь с желанием, а, может, с нежеланием открыть, и все-таки отложила в сторону. Мерзкая змея обиды, любви, боли и всего остального свернулась клубочком глубоко-глубоко в груди, и только иногда по ночам все-таки выбиралась на прогулку и запускала зубы в самое сердце. В те моменты она без стеснения плакала, зная, что это уже не слезы безысходности, а слезы освобождения.
Он все-таки писал. Иногда ошибался номером, по привычке вводя ее цифры, иногда поздравлял с днем рождения или с хорошей погодой. Она не ответила ни разу. И с каждым разом становилось все легче и легче не отвечать. А потом и он понял, что бессмысленно писать, и пропал совсем. Она все удивлялась, что они ни разу не столкнулись где-нибудь в магазине. Ведь она иногда мельком видела его широкую спину, но, конечно, не подходила. На самом деле, и он видел ее частенько, но тут же менял маршрут, чтобы не столкнуться.
Клин вышибают клином... Она еще плакала по ночам и замазывала круги под глазами, когда ее подруга привела к ней знакомиться высоченного обаятельного пятикурсника с голубыми и наивными глазами. С этого момента мерзкая змея усохла до размеров червячка, а когда их отношения с пятикурсником, неторопливые и полные взаимного уважения, перешли годовой рубеж, она ощущала только пустоту на месте недавнего змеиного убежища. Он был милый и надежный, этот пятикурсник, теперь уже выпустившийся и с увлечением работавший в хорошей фирме за хорошие деньги. Она была преданной и заботливой подругой. И абсолютно верной; и ей казалось, что не только физически. Как могла она предполагать, что в один день рухнет и ее миф о душевной преданности, и ее физическая верность...






26.

Как люблю я тебя! Ненавижу,
Ненавижу за слабость свою
И за то, что других я не вижу,
Что тебе только гимны пою.

Я ныряла в бодрящие струи,
Чтобы вымыть смущенье со скул,
Только снова твои поцелуи
Ветерок мне на губы надул.

Доверяла я тело прибою,
Зарываясь в волну с головой,
Только волосы пахнут тобою,
И тобою же пахнет прибой.

Я сушила на солнышке душу,
Чтоб водой испарилась тоска,
Ну а солнце слезинки не сушит,
Только кожу печет у виска.

Не раздумывая ни мнгновенья
Я теперь покоряюсь судьбе.
Ненавижу тебя до презренья,
До презренья к самой же себе!


27.

Когда он проснулся, она была рядом. Не ушла, не сбежала, не бросила! Она была рядом и все это время, которое им пришлось провести не вместе из-за его глупого страха довериться девушке. Он жалел о своем поступке каждую секунду. Но она не отвечала на сообщения, а слух о ее новом мужчине отбил желание попытаться все вернуть. У него так и не сложились отношения ни с кем за эти годы. Наверно потому, что глубоко-глубоко в груди жил маленький взъерошенный медвежонок, по ночам выбиравшийся на прогулку в его сны.
Она заметила, что он не спит, приподнялась и заглянула в глаза. Он задумался, видела ли она там маленького медвежонка?
За все утро они так и не произнесли ни слова.

5/19/06 03:57 am - Истории одного двора. начало



...И не судим будешь. (лето 2004)

– Ты слышала, Маришка пацана родила, успешно. Вчера уже домой вернулась, с бэбиком.
– Как время летит... Я совсем потерялась. Ну и как вышел, здоровый?
– Вот об этом история умалчивает. Да откуда там здоровью взяться... Перед родами прямо у меня вес брала.
– Сдурела совсем. Себя не бережет, хоть о ребенке бы подумала. Не кидай на пол, мне соседи прошлый раз за окурки наваляли, неужели сложно до мусоропровода дойти? Вот так. Ну, что стоишь, доставай. Принесла?
– Сейчас хочешь?
– Нет, мне на вечер. Максик забежать обещал, там и скурим. Ты с нами?
– Не, у меня скорость. Я щаз одну раскатаю и пойду поброжу. Мне еще в Химки денежку везти. Карточку дашь?
– Ох, неимущая. На те от метро, кредитками не разжились пока. Ща за диском схожу, жди.
Гостья села на батарею и снова закурила, накручивая на палец прядь неухоженных волос. Вернулась подруга, протянула диск. Гостья зажала коробочку меж колен, надорвала, отсыпала, ловко принялась постукивать карточкой, распределяя по поверхности диска белый порошок. Подруга встала у стены и занялась купюрой. Некоторое время молчали. Потом стоящая заговорила.
– Маришка родила, говоришь... Я вот думаю... Кого? Зачем? Что он в этом мире забыл... Ладно бы где в другом месте появился, а тут прям с рождения не повезло. Вот ты скажи, любила бы ты мамашку свою, если бы она тебя вот так, случайно сделала, избавиться не успела и наркотой накачивала еще в утробе?
– А ты не суди. У меня мать не ангел, все равно люблю...
– А я своих ненавижу! Но мне хоть дома уют, в комнате запрусь и не достучаться, да и уезжают частенько. А тут что за жизнь у парня будет? Мне к Маришке страшно заходить, вонь, грязь, народу до страсти. А ребенку там как? Вот помяни мое слово, он ее возненавидит, как только думать научится, а вырастет точно - шпана, малолетний наркоман. Мне Максик объяснял, это передается.
– Она ж мать теперь, она его любить будет. Маринка добрая, невезучая только.
– Ага, добрая... Дура она и дрянь. Себя довела до неадекватности, теперь дите изуродует. Ты прости меня, Верунчик, но ты бы залетела, я бы и тебя дрянью посчитала, если б ты ребенка оставила. Хоть ты и поприличней Маринки живешь, а все равно той же породы. И принимаешь больше.
– А ты вроде как в стороне?
– Ну нет, такого я не говорила. Я-то с вами, но это пока. Максик учиться закончит, и мы в Питер поедем, там поженимся, любовь-морковь. Тогда и детей можно, когда освоимся. А так...
– Давай деньгу.
Порошок послушно затянулся в свернутую купюру. Гостья прижала пальцем ноздрю и замерла, чуть склонив голову. Темная челка прикрыла глаза.
– Максик - солнышко, - продолжала подруга, - он мне не запрещает ничего, надежный, верный. Он уже скоро будет, может дождешься? Вы ж сто лет не виделись.
Гостья подняла лицо, и на ресницах блеснула капля., которую она скорее смахнула рукой, пока не заметила подруга.
– Не, мне в Химки еще... Привет передавай. Пошла я. А насчет ребенка... Ты за Максом, как за стеной, если что и случится, все равно в шелках будешь. А Маришка одна, ей этот ребенок - единственная душа родная. И я б на ее месте оставила, не сомневайся.
Двери лифта закрылись, гостья прижалась лбом к холодной панели. На пол упали еще две капельки. Ничего, думала она, с приходом пройдет. Уже на первом этаже стало полегче, а на улице плакать расхотелось совсем. Она прошла всего пару метров, как услышала голос, от которого так и сжалось что-то внутри. Она остановилась, не оборачиваясь.
– Верка? Ты у Алины была?
Она медленно развернулась, мучительно пытаясь ничем не выдать затопившую ее боль.
– Была. Здравствуй, Макс.
Парень наклонился и поцеловал ее в губы. Удивленный отсутствием встречных объятий, отстранился, что-то поискал в ее глазах.
– Что? Алина знает?
– Нет, я не сказала, конечно. Макс...
– Ну и зрачки у тебя!
– Макс...
– Так рад тебя видеть! Ну давай поцелуемся, Алинка не смотрит. Ты такая горячая была последний раз, ух! Кстати, ты принесла?
– Да, да, у Алины уже! Да послушай ты, Макс! Это насчет прошлого раза...
– Так... Что-то случилось?
– Я беременна. Ну, не молчи!
Парень покопался в кармане и вытащил темно-синюю коробочку.
– Видишь это? Там кольцо. Отец дал добро, после учебы я поеду в Питер к нему на квартиру. Мы поедем. С Алиной. И не пытайся этому помешать, пожалуйста. Никто не знает, что мы с тобой виделись. Знаешь, что... На вот, здесь все, что есть с собой. Со следующей зарплаты дам тебе еще.
– Я оставлю ребенка.
– Сдурела?! Ненормальная, тебе нельзя рожать!
– Маришка родила, и я справлюсь.
– Маринка ваша дура, и ребенок наверняка насквозь больной получился. И у тебя такой же выйдет, если принимать не перестанешь. Лучше избавься.
– Это же твой ребенок, зачем ты так?
– А ты поди докажи. Ну, берешь деньги?
Она поколебалась, потом протянула руку. Ей еще надо было в Химки, расплатиться. Там хорошие связи, не стоит терять.


До завтра. (осень 2003)

Васян собрался выходить, но мучился дилеммой. Заключалась она в выборе между Генкой и Толиком: Генка обещал магнитофон, Толик последнюю новинку авиасимулятора. Генку и Толика смешивать не стоило, после случая с Ольгиным бельем они не ладили. В итоге Васян решил не быть злостным эгоистом, а пожить слегка для народа, поэтому отправился туда, где был магнитофон, к Генке. С Генкой и магнитофоном Васян посетил Макса. Макс вышел в трусах и с сосиской на вилке. Посмеялись. Наконец удалось дозвониться до Верунчика и сделать заказ на вечер. На этом движуха чуть было не заглохла. Макс не хотел встречи с Веркой и идти отказался наотрез, но ему было обещано зайти за этой новенькой, Алиной, и вскоре приятели двинулись к привычному месту. Троих встретили по дороге, еще двое присоединились у подъезда. Пока бродили, заметно похолодало; зашли в дом и прокатились по этажам, собирая местных. У Алины заседала Галка. Поморщившись, взяли и ее. Наконец все собрались на нужном этаже и принялись ждать.
Генка пыхтел над контактами: требовалась музыка, но отсутствовала розетка. Поэтому провод магнитофона велено было прикрутить к разобранной лампе на этаже. Васян пинал коробки с мусором, скидывал окурки в шахту лифта и прочими другими способами расчищал территорию. Готовилось пати. Трое местных посланы за стульями, пятеро с финансами ушли за пивом, а остальные ждали остального, кто белого и рассыпчатого, кто бурого, скатанного в колбаску.
Принесли стулья, установили, наконец, музыку. Свет погас. Возмутился Васян, крутивший на палец фольгу для бутылки. Ему зажгли фонарик, и он продолжил подготовку аппарата. Недовольный выбором дисков, Макс убежал за своими. Высунулась из лифта Маришка, поздоровалась, справилась, как дела, и укатила к новому бойфренду куда-то в Кунцево. Девчонки ехидно зашептались. Время шло медленно, томило ожидание. Но накатили по пиву, разогрелись, подоспели диски, и пати стало накручивать обороты. Генка, до смешного гордый успешной работой над контактами, схватил зажигалки с фонариками и запустил свето-музыку. По углам удовлетворенно зашевелились. Верки все не было.
Но вот наконец двери лифта выпустили долгожданного гостя. Как водится, никто и не подал вида, что ждали вовсе не Верку. Ее облобызали, усадили, предложили пива. Кто ж сомневался, что она откажется? У Верки свое меню. Вот она потирает курносый носик - значит не дождалась, пока доедет. Ей для этого компания уже не нужна.
Раз, два, отработанным жестом порошок в пакетике в ладонь одному, колбаску в бумажке в руку другому, вроде как никто не видел, на сегодня она свободна, а расплатятся потом.
На колени Верке тут же плюхнулась Галя и принялась нашептывать какие-нибудь глупости, вероятно, сплетничала про Маришку. Верка вежливо улыбалась, потом начала морщиться, потом стряхнула Галку с колен и отошла к стене. Галка надулась. Она одна еще не раскусила Веркиной неприязни к девчачьим пересудам и сплетням, за что и получала регулярно. И обижалась, конечно, потешая всю компанию.
А по углам уже трудились: резали, давили, поджигали, делили, раскатывали, вдыхали; послышались довольные возгласы и кашель, потом смех - Васян открутил наконечник у ручки, чтоб лучше тянулось, и бодро вдохнул весь уголек вместе с дымом. В легкие не попало, зато слегка подкоптил язык и стал героем дня. Герою дня отводится весьма почетная функция: весь вечер над ним будут насмехаться, особенно когда делать станет нечего.
Заправившийся Генка ускорил темп синих огоньков, спидовые сосредоточились на трансе. Курившие, наоборот, расползлись по углам. Алина подмигнула Галке и отправилась покорять Макса. Верка насупилась, но промолчала. Васян уничтожал остатки пива и выслушивал остроты про свой многострадальный язык. Остальные были заняты остальным. Было уже за полночь. Скоро попустит; начнут расходиться, останутся самые выносливые. Макс утянет Алину в темноту за дверью, Верка потерпит недолго, а потом тихо попрощается и исчезнет; впрочем, этого никто не заметит. Растащат стулья, отсоединят магнитофон, пойдут провожать Галку. Возможно, прогуляются до ночного магазина, возьмут пивка на сон грядущий. Задержатся во дворе, глубокомысленно осушат бутылки, порадуются, что день прошел необычайно интересно и насыщенно, пожалеют, что завтра явно будет тоска, и попрощаются, конечно, до завтра.


Фабриканты. (лето 2003)

Планов было громадье, и оставалось лишь дождаться уютной и желанной квартиры Васяна, которую родители - заядлые дачники - отдавали летом на целый месяц в полное его распоряжение. Слух об устроенном в прошлом году скромном тусиновом пати облетел всю округу, а уж вечеринка с вызыванием духов и подавно вошла в историю, поэтому уже набралось достаточно желающих неплохо оторваться и в этом году. К тому же, у Верки была в запасе отличная идея. Ее знакомый парнишка работал на стройке недалеко от кольца, и именно там, сокрытое стругаными досками и лебедой-крапивой, прижилось известное растение. Вся бригада была в курсе, что за травку они топчут, и Веркин знакомый, чем-то ей обязанный, дал отличную наводку.
В день, когда мама Васяна, собрав рюкзак, отбыла восвояси, во вверенное помещение внесли другой рюкзак, вдвое больше маминого и полный травы. Ребята спешили, поэтому выдирали стебли с корнями, не стряхивая землю, и пихали, пихали пачкающее руки зеленью растение в необъятный рюкзак. Поэтому безумное количество травы, оказавшееся в их распоряжении, требовало внимания и специальной обработки.
Теперь не сидели без дела весь месяц. Обыкновенная двухкомнатная квартирка моментом преобразовалась в цех по переработке, облагораживанию и утилизации лишь на первый взгляд бесполезного растения. Дни проходили насыщенно, с песней и в трудах.
Мануфактура, сокрытая дверью квартиры №148, функционировала без сбоев, принося заметный и желанный результат. Уже войдя в коридор, даже заядлый и видавший виды растоман схватился бы за сердце: вдоль стены на влажных и грязных газетках вперемешку с землей и сорняками сочно зеленели стебли. Рядом на коленях сидели Ольга и Толик и отделяли листья от стеблей. Ворох зубчатых ладошек переправляли в комнату, облысевшие же палки складировали в ведро. Процесс продолжался в спальне, где эстафету перехватывали Юрец с Генкой. Весь пол комнаты был так же ровненько застелен газетками, на которых, уже любовно разглаженные, раскладывались те самые листочки. Метр за метром комната покрывалась божественным ковром. Когда переставало хватать места, Юрец сердился и колотил в стенку. С кухни прибегала взмыленная Верка и уносила с собой порцию просушенных листочков и пачку лысых стеблей из ведра в коридоре. В кухне, едва умещаясь втроем среди вороха зелени, самые искушенные члены банды колдовали у плиты. На дальней конфорке высилось еще одно ведро, где в закипающем молоке отваривались, словно пачка макаронин, пахучие стебли. Молоко постепенно зеленело, пенилось и мерзко воняло. Впрочем, многим запах нравился. Иногда помешивавший молоко Васян, главный кулинар, следил и за соседней конфоркой, где, покромсанные в пыль, в скворчащем масле обжаривались листья. Путаясь у Васяна в ногах, Макс загружал в духовку полные противни шинкованой зелени, обсушивал и фасовал: молоденькую - в пакет, постарше - Васяну на обжарку. За столом трудилась Верка, полосуя и размельчая листочки громадным ножом.
В квартире стоял густой и навязчивый запах свежей травы и подгоревшего масла. На лицах было написано блаженство: вот он, плановой коммунистический рай! После дня утомительного, но счастливого труда изнуренные и довольные пролетарии собирались на зазеленевшей кухне и вместе потребляли плоды своего труда. Дни проходили в работе, ночи в безумствах.
Вечерами с полученным продуктом каждый поступал по своему. Генка, с хитрыми и довольными глазами, распотрошил полную пачку сигарет, забив траву внутрь вместо табака, уложил сигареты назад в пачку и, гордый выдумкой, выходил покурить на лоджию, пошире раскрывая окна. Травка, хоть и не накуривала, запах испускала истинно плановой. И Генка стоял в одних трусах у окна, почесывая пузо, и курил, лениво затягиваясь, косячок за косячком, ощущая себя гражданином Ямайки.
Васян не стал мелочиться. Также любя едкий запах анаши, он соорудил знатный бульбулятор с водяным фильтром на шесть персон из пятилитровой канистры и шести узких трубочек. Вместо воды Макс организовал портвейн, в патрон зарядили слоновью дозу с противня, а Васян внутрь бутылки, прямо в портвейн, кинул крошечного игрушечного утенка. От затяжек вино, подкрашенное густющим дымом, бурлило, и на клокочущих пузырях, словно в шторм, скакал маленький утенок. Наигравшись в утю, они попытались влить в себя молоко, но справился только Юрец, после чего ушел ждать прихода. Генка и Ольга давились, плевались, кривились и капризничали, но, не выдержав вкуса, бросили и ушли дымить бесполезными косяками. Толик залпом допил их порции, не моргнув глазом, утер рот и вернулся к заброшенному утенку.
Верка всегда самовыражалась по-своему. Когда, веселые от придумки Васяна, все толпой кидались гонять по волнам непотопляемого утю, Верка только презрительно фыркала. Сама наливала себе кружку молочной продукции, заправляла оставленную Васяну мамой гречку плановой поджаркой, вытягивала из обновленной Генкой пачки пару косяков и удалялась в спальню. Там, включив телек, устраивалась среди подсыхающих листиков и приступала к трапезе. Неторопливо жевала кашу с запахом горелого масла и запивала зеленоватой жидкостью. Позже к ней заходил Макс, и они оставались в спальне до утра, вдоволь наслаждаясь объятьями на ковре из зубчатых листьев...
В Веркином шкафу, среди белья, до сих пор хранится небольшой пакетик с глупой травой, унесенный с той самой кухни. Практическую пользу он вряд ли принесет, но каждый раз напоминает ей о том счастливом лете, когда небо казалось столь близким.

Пережить Новый год. (зима 2003)

Дверь с грохотом закрылась. Две девушки на кухне переглянулись.
– Что я такого сказала?!
– Да не обращай внимания, ты просто не привыкла еще. Сколько вы общаетесь, пару месяцев? Она вечно нервная перед праздниками. Может, у нее что нехорошее стряслось на новый год, теперь ассоциации неприятные. Или суету не любит. Или мало ли что.
– Это Верка-то суету не любит? У нее друзей по всей Москве немерено, мотается туда-сюда, не ухватишь.
– Разве она к друзьям мотается? Таких друзей, к каким она ездит, никому не пожелаешь.
– Сама этого хотела, нечего было с дрянью всякой дела заводить.
– Интересная ты, Алинка, она и тебе от них провозит, ты берешь, не жалуешься.
– Дают - бери. Ты просто этим не балуешься, а так тоже брала бы. А с диллерами я бы не связалась. Себе дороже. Марин? Чего-то ты вялая. Опять не высыпаешься?
– Я только под утро от Сашки вернулась. Не спали, конечно. Да и чувствую себя не очень, желудок явно окончательно посадила с нашими пьянками. Есть по утрам совсем не могу, аш до тошноты.
– На солененькое не тянет?
– С ума сошла?! Сплюнь! Эй, смотри, Верка мобильник оставила. И где искать теперь ее?
– Я те скажу где: в клубе каком-нибудь под кислотой. А может уже и в канаве под героином.
– Все-таки злая ты. Я пойду догоню, может не умчалась еще. Созвонимся.
Марина вышла на лестницу, огляделась. Неуверенно двинулась вниз, но тут же, прислушавшись, направилась вверх по ступенькам. Верка стояла этажом выше, рядом на корточках сидел Толик; при виде Маринки оба тут же замолчали.
– Ты трубку забыла.
– Спасибо, Мариш.
– Толик, как ты? Сто лет не виделись. Все шоферишь?
– По маленьку. Как сама?
– Ничего. Я мешаю? Вы говорили о чем-то.
Верка помотала головой.
– Я ухожу уже. Давай, Толян, до встречи. Как будет, сообщу.
Верка направилась к выходу. Марина постояла немного, потом встрепенулась и кинулась следом. Вылетев в тапочках на заледеневший порог подъезда чуть было не поскользнулась, но удержалась. Верка обернулась на шум и замерла в ожидании с приподнятой бровью. В смоляно-черных глазах заплескался холодный зимний свет. Марина замялась, потом выдавила:
– Мы с Сашкой на Новый год на дачу к его друзьям поедем. Если хочешь, давай с нами. Ну, если тебе...
– Нет, вряд ли. Но спасибо за заботу. Все правда в порядке, Марин. Уже все в порядке.
Верка развернулась и пошла прочь. Когда нахохленная фигурка скрылась за поворотом, Марина вернулась в подъезд. Что-то в Верке не давало ей покоя. Потом она поняла, что. Марина знала Верку еще со школы, и всю жизнь у Верки были серые глаза... Еще только день деньской, а она уже нанюхалась. Марина решила-таки поговорить с Сашкой насчет праздников. Надо было немедленно вытащить Верку в люди. То есть, к нормальным, здоровым людям, иначе девчонка совсем потеряется.

Маринка наконец вышла из ванной; глаза уже просохли, но губы еще дрожали. Верка подвинула к ней чашку с крепким чаем.
– Дай сигарету, - одними губами произнесла Марина.
Верка передала пачку. Посмотрела серьезно.
– Ты бы не привыкала сейчас курить, совсем не время.
– А мне нечего беречь. Я его не оставлю. Подумай, как я одна справлюсь... Он всегда обещал, что все будет хорошо! Ты бы видела эти глаза, когда я ему сказала...
– Я здесь не советчик, тебе решать. Денег дал?
– Я не взяла. Потом пожалела, но он уже номер сменил. А разыскивать, выпрашивать... Не смогу!
И она опять заплакала, но уже тише, без истерики. Потом подняла мокрое лицо.
– Мы подруги, Вер?
– А как же?
– Тогда можно об одной вещи спросить?
– Валяй.
– У тебя ведь не все в жизни тип-топ, так? Я тут слыхала, сплетничали...
– Галка?
– Ну и она тоже. Тебя из вуза поперли?
– Ну, языкастые... Я ведь не говорила никому! Небось мамашка у подъезда сболтнула, черт.
– И с Максом еще, да?
– А об этом что слышно?
– Ну что когда его Алинка сманила, или вроде того, тебя тогда с балкона снимали...
– Сманила... Это теперь так называется? Не, у меня к ней претензий нет, это наши с Максом разногласия... А про балкон - это чушь, просто тяжко было. Макса я переживу, не единственный. И с вузом разберусь, просто к весне ближе. Только не надо меня жалеть. Ты клонишь к чему?
– Так вот к чему: как ты справляешься?
Верка расхохоталась, но невесело. Потом застыла, раздумывая. Чуть поддернула вверх длинный рукав свитера, на секунду приоткрыв браслет кровоподтеков, подживших и совсем свежих, обрамлявших запястье, и тут же спрятала.
– Сама знаешь, как. Тебе так не советую справляться. Я знаю, о чем ты думаешь, но здесь я тебе не помощник, уволь. Отговаривать я не в праве, но способствовать не стану.
– Я просто думала... Полегчает?
– Полегчает? Страшных рассказов о вреде наркотиков не слышала?
– Плевать.
– Дура.
– А сама?
– Прекрати, Марин, от меня ни грамма. И не дави на жалость. Я жалею, поэтому и не дам.
Помолчали.
– Наши, говорят, у Макса на Новый год собираются.
– Туда я больше ни ногой, сама понимаешь.
– Понимаю. И я теперь не пойду. Вер, давай вместе встречать? Едешь куда-нибудь?
– Посмотрим. Если и поеду, тебя не возьму. Не те люди.
– Не те?
– По теме, понимаешь? Тебя в твоем состоянии к ним везти... Пусти козла в огород!
– Плевать. Пережить бы. И лишь бы не одной! Как представлю: вся планета веселится, мишура-подарки, счастья воз. Повеситься хочется. Ненавижу Новый год.
– Понимаю... Хорошо, поедем.

5/19/06 03:56 am - Истории одного двора. продолжение

Потерялись. (лето 2002)

Васян, как заправский бармен, разлил идеально поровну. Заглянули в кружки, поморщились: в стаканах матово мерцало вязкое нежно-малиновое вещество - сироп от кашля.
– Пить залпом. Растянете, хуже будет. И сразу: забудьте слово “тошнит” и все с ним связанное. Стоит заговорить об этом - уже внутри не удержите. Ну, за рыбалку.
Клацнули стаканами, начали пить. Васян, зажмурившись, заглотил все сразу, зажал рот ладонью и замер. Толик спокойно отпил раз, другой, потом до дна и бровью не повел. Девчонки фыркали, давились, но справились.
– Мерзость! - выдохнула Ольга и сплюнула в раковину.
Анюта закивала. Ей достался только один пузырек. Она подумывала о том, чтобы обидеться, но как представила, что пришлось бы пить в два раза больше, только порадовалась.
– Теперь жди прихода. Кто курить?
Ломанулись на балкон. Смеялись, шутили, звали Верку и Макса, обнимавшихся у подъезда. Парочка помахала в ответ, но не поднялась, а двинулась куда-то к парку. Звонил Генка, но Толик покосился на Ольгу и ответил, что у него никого нет и гулять он не выйдет. Ольга сделала страшные глаза и показала Толику язык. Васян предложил позвать Юрца, но скривилась Анюта, и эту идею тоже отмели. В итоге, когда накрыло, они так и были вчетвером.
Первой подорвалась Ольга. Она выпучила глаза и завизжала что-то ползучих коврах. Васян повернул голову посмотреть, но понял, что ослеп. Забилась в угол кровати, закрывая глаза от света, Анюта. Толик с трудом дотянулся и дернул выключатель. Полегчало. Васян опустился на четвереньки, и, утверждая, что боится упасть и разбиться, пополз к балкону. Толик сунул сигарету в рот и двинулся следом. Что он прикуривает фильтр, заметила Ольга, долго хохотали. Анюта отказалась покидать пределы кровати, накрыла голову подушкой и притихла. Ольга, пошатываясь, рассматривала в зеркало свои зрачки, и тут Толян нарушил Главное Правило:
– Все-таки это гадость. До сих пор вкус этот на языке. Блевать тянет...
Как вспышка полыхнула в мозгу мысль: а ведь и правда тошнит! Ольга пихнула Васяна и повисла с перил. Было слышно, как Анюта рванула в туалет. Васян внутренне сжался и старательно стал думать о другом. Когда отпустило, он оглядел вытиравшую губы Ольгу и довольного Толика. Тот сам и не икнул.
– Реакцию хотел проверить. Забавно!
– Урод! - возмутилась Ольга, но беззлобно. Она довольно неуютно ощущала себя с этой дрянью в животе, а теперь вроде было ничего. Да и действие не прекратилось.
Васян занялся музыкой, менял диски. Если композиция не устраивала, он был готов застрелиться, но как только ловил подходящий ритм, тут же успокаивался. Анюта свернулась калачиком и лежала тихо, иногда начиная безудержно чесаться. Ольга и Толик что-то негромко обсуждали на балконе. К ночи стало отпускать, собрались в комнате. Стали сплетничать и обмениваться ощущениями. Ольга ушла в себя, Толик вертел в руках обложку диска и восхищался танцем буковок. Прошла ночь. Под утро Анюта по стеночке добралась до зеркала и тоже подивилась на зрачки. Ольга пожелала спать. Решили покурить и ложиться. Вечерело, после дождя тянуло мокрым асфальтом. Обновленные, с раскрытым, измененным сознанием, они облокотились на перила. Со стороны парка неспешно шли Верка и Макс, счастливые, влюбленные, с мокрыми от дождя волосами и довольными глазами, держась за руки. Толик засомневался и посмотрел на часы. С того времени, как они видели эту парочку, удалявшуюся в сторону парка, прошло три часа...
– Потерялись, - прокомментировал Васян.
Анюта развеселилась, а Ольга все равно ушла спать.


Встреча выпускников. (весна 2004)

Марина положила ладонь на заметно выступающий животик.
– Не пойду.
– И я не пойду.
– Глупо.
– Глупо.
Верка вытащила из кармана пачку, Марина потянулась к сигарете.
– Кто бы подумал, Вер... Всего пара лет прошла, а не можем в глаза одноклассникам посмотреть.
– А я в их глазах ничего не забыла. Я есть, кто я есть, мне отчитываться не приспичило.
– Тогда что не пойдешь?
– Нет мне до них дела...
– Вер, ну понимаешь же, что неправду говоришь!
– Неправду? Тебе чего стыдиться, пуза? Нечего этого стыдиться, так, как ты, поступить не каждый бы решился. Чтобы ребенка растить самой, надо ого-го сильной быть. Тебе просто не до них сейчас. Как и мне.
– Не пойму, ты мне врешь или себе?
– Все, заткнись.
– Мы уже не с ними, вот и все дела. И не нам судить, кто выше.
– Тогда зачем ты это делаешь?
– Делаю что?
– Наркоту принимаешь, вот что!
– Это ты у меня спрашиваешь?
Помолчали. Верка обгрызала ноготь, Марина уперла ладони в поясницу и покачала бедрами. Стоять было уже тяжеловато, ноги затекали и болел позвоночник.
– Устала? Я тогда пойду.
– Да погоди ты... Еще минутку. Расскажи хоть новости какие, с этой встречей чертовой столько нервов. Что там твой?
Верка отвернула лицо. Закурила.
– Ну не хочешь, не говори... Только я считаю, ты его перед выбором поставь, пусть бросает свою тварь и прекращает дурака валять. Ты ему женой должна быть, а не любовницей, у вас все к тому и шло, пока шалава эта не нарисовалась.
– Ты не знаешь, что говоришь.
– Зато знаю, что вижу. Ты маешься, и он несчастлив. И она посередине. Ну и где я не права? Забыл бы тебя, не полез бы обратно. А ты бы забыла - не приняла бы. Верно?
– Верно, не забыли. А еще не забыли, из-за чего расстались. Я не виню его, он-то выбор сделал верный.
– Это Алинка-то верный выбор? Очнись! Ты как на облачке, ей богу... Ее уже весь двор раскусил, даже Генка за километр обходит, а ты все выгораживаешь.
– Ничуть. Она стерва, да. Но мне и не с такими общаться приходилось. А Максу с ней, как ни крути, лучше, чем со мной и моими... привычками.
– Ой, давай теперь всем пожертвуем ради принципов! Ничего, переживет привычки твои, не маленький. Алинка дует - только в путь, аш из ушей валит, это ему не привычка?
– Не мне судить. Не нам. Давай закроем тему.
– А знаешь что... Давай свою встречу выпускников устроим, альтернативную. На двоих. То есть, на троих, - Марина погладила животик. - Я комнату обеспечу, а ты - угощение.
– Идея! Завтра позвоню. А ты давай иди ложись, мамаша.
– Есть, генерал. Тогда до пятницы? Они нам еще и позавидуют!


Новенькие. (осень 2003)

Вечер прошел невесело, под пиво. В четыре часа уже собрались расходиться. Запищал домофон, пропуская припозднившегося жильца, и появилась худенькая девчушка, взъерошенная и заплаканная. Она, с трудом сдвинув железную дверь, тенью проскользнула к лифту. Через пару секунд ее веснушчатое личико выглянуло из-за угла, мокрые глаза оглядели незнакомцев, и, прижавшись виском к стене, она пробормотала:
– Хотите покурить, ребята? У меня хорошая петрушка.
Макс и не шелохнулся, будто малолетка у него время спрашивала, а не наркотик предлагала. Генка вылупился, Васян и Ольга недоверчиво прищурили глаза, а Верка надменно бросила:
– Мы не наркоманы, - с таким видом, будто всю жизнь болела за здоровье нации и маршировала на демонстрациях под лозунгом “Нет наркотикам”.
– А че тогда среди ночи в подъезде сидите? - так искренне поразилась девчонка, что Верка не выдержала и расхохоталась. Действительно, подумала она, кто еще среди ночи будет в подъезде сидеть.
За ней захихикал Генка, следом улыбнулась Ольга, хмыкнул Васян. Макс хитро оглядел девчушку. Предложение было принято единогласно.
Стасик, сволочной бойфренд Галки, в ту ночь попросил ее о встрече. Но вместо свидания Галка получила задание съездить к его знакомому за боксом и привезти траву ему, любимому. Галка, злясь, поехала, бокс взяла, а дальше испугалась. Стасик, с его дредастой головой, вечно боялся, что его примут, а Галке эти страхи казались смешными. Но когда у нее самой в кармане оказалась добрая горсть анаши, девчонка перетрусила. Бегом добежала до места, назначенного Стасиком, тряслась, как осиновый лист два с половиной часа, ожидая. Но Стасик так и не появился.
Уже давно закрылось метро, ушел последний трамвай. И Галка еще два часа, заливаясь слезами и борясь с истерикой, шла пешком по трамвайным путям, не умея найти дорогу к дому покороче. В те моменты, когда она вспоминала про аккуратно упакованный сверточек в кармане, ей хотелось швырнуть его в кусты и бежать со всех ног. Но Галка все-таки справилась с паранойей и сохранила сверток. К четырем часам девчушка добралась до подъезда и, увидев там дворовых нариков, решила подарить им Стасикину травушку. В качестве мести.
Поднялись на верхний этаж, выудили из-за батареи готовую бутылку. Галка моментом оценила подъездную романтику. Ольга предложила малолетке сигарету, та без колебаний взяла, потом еще одну, потом согласилась дунуть... Больше от нее не смогли отвязаться. Галка бросила Стасика и, куда бы не отправлялись ее новые друзья, бежала следом, беспрестанно болтая и неостроумно шутя.
Галка была потрясающе глупа, слишком глупа для своего возраста. Даже недалекий Генка иногда удивлялся Галкиной тупости, а уж Верка с Максом и вовсе хватались за голову. Но в ней не было еще привычного планового безразличия ко всему окружающему, она забавляла; ее считали приблудным щеночком, иногда проявляя заботу, но никогда уважение.
Именно Галка однажды вечером потащила всех к остановке, где, в ожидании автобуса, стояла ее подруга. Васян видел эту девчонку: из подъезда Маришки и Толика, с третьего этажа. Постарше Галки, но все-таки маловата, хотя и привлекательна. Вечер уже начался с “Черного русского”, поэтому ребята весело повалили знакомиться. Девица уже залезала в автобус, но здоровый лось Генка ухватил ее сзади и переместил обратно на асфальт. Галка расслабила подругу, объяснив, что свои, и Алина покорно смирилась с фактом, что сегодня скучная одноклассница, предложившая посмотреть сентиментальный фильм, ее не дождется.
Генка помахал Васяну бровками, вызывая на дуэль: кто первый разведет новенькую на внимание; Васян попытался нокаутировать соперника, одними губами проартикулировав “Ольга” и ехидно подмигнув. Генка насупился, но не отступился. Галка даже обиделась, когда ребята окружили новую знакомую, наперебой угощая то сигаретой, то вином, пытаясь усадить на колени или проводить в туалет. Алина сама обалдела от такого внимания, поэтому не получалось отказаться от предложенного. Ребята переглядывались и посмеивались, наблюдая, как девчонка потихоньку косеет. Генка вконец распетушился, оттеснил плечом Васяна и накинул новенькой на плечи свою ветровку. Васян предложил Алине прогуляться с ним до палатки. Генка достал главный козырь - пачку “Captain black” и попросил Алину остаться и покурить с ним. Снаряд попал в цель. Алина ухватила сигарету, побежденный Васян двинулся к палатке один. Когда он вернулся, сигарета уже довершила процесс: Алина повисла на плече Генки, и тот, довольный, понес ее за угол.
Галка пошленько хихикала, ребята то и дело поглядывали в сторону, куда Генка унес добычу. Через некоторое время Генка быстрым шагом вышел из-за угла, один. На лице была написана ярость. Он залпом допил вино, протянул руку для прощания и отправился в сторону подъезда. Галка кинулась за угол и вытащила за руку пьяную Алину. Та упиралась и обиженно дула губы. Ее усадили и вытянули подробности. Над рассказанной историей гоготали всем двором, особенно злорадствовал оскорбленный неудачей Васян. Только Галка непонятливо хлопала глазами.
Окрыленный Генка прижал девчонку к стене и тут же полез под футболку. Поглядел на ее белье - соблазнительный лифчик в кружевах и розочках - и выдал: “Здорово, а я такое уже видел!”. Алина с жаром подхватила: “Ты представляешь, и я тоже! Только купила, а потом смотрю, на четвертом у Толика, ну ты знаешь, наверно, Толика, из подъезда моего, на балконе такое на веревке болтается. Это же надо, это ж экс... эскс.. эсксклюзивная модель!”. Генка изменился в лице, прекратил хватать ее за бедро, одернул футболку и сбежал.
Теперь картина стала ясна. Одна только Галка не поняла, чье белье видела Алина на балконе четвертого этажа. И только ей не было известно, что в квартире Толика нет женщин, он живет с отцом. И только она не знала, как Генка всем хвастался, что подарил на восьмое марта своей Ольге соблазнительный лифчик в розочку...
– Попал Толян, - потянул Юрец, - идем спасать?
– Сами разберутся, - решил за всех Васян. В этот вечер ему суждено было остаться в выигрыше.


Вылазка. (лето 2003)

Когда Анюта уже направлялась к дому, зазвонил телефон. Из динамика искаженный паршивой связью голос Макса изрек, что если это она сейчас переходит дорогу, то пусть обернется назад и помашет ручкой ему, Максу, тоскующему у подъезда, а если ей вдруг нечем особо заняться, то пусть она тоже подходит к этому подъезду, у которого он, Макс, и тоскует, не зная, куда себя деть теплым и, наконец-то, летним вечером. Анюта решила составить компанию несчастному – заняться-то действительно было нечем, – но давние сомнения заставили-таки закусить губу: последние месяцы общения с бывшими однокласниками были проведены, по сути, впустую. Их ежевечерние посиделки потихоньку превращались в занятие малоприятное и вроде бы неподобающее для знающей себе цену девушки. Алкоголь Анюта не уважала, от наркотиков ей становилось нехорошо, иногда она просто заболевала, как после того случая с баклофеном. Больше никогда она не позволит себе принять эту аптечную дрянь, не выяснив наверняка свойства преперата. Разве ей объяснили, что помимо приподнятого, игривого настроения и забавного ощущения нежной заботы и любви к окружающим, таблетки подарят еще и нелепое ощущение беспомощности и тупости собственных поступков? А когда отпустило, ей сказали, тебя заморочило, ты вела себя не более странно, чем все. Разве ей дали прочитать вкладыш, где русским языком было написано, что при увеличении дозы преперата может наблюдаться не только рассеянность внимания и небольшое торможение реакций, но и сильное затруднение дыхания, особенно во сне, а при сильной передозировке возможна кома, и что препарат противопоказан людям с нездоровым желудком? А когда прочитала, ей сказали, Васян лопает, как миленький, уже не первый раз, да такими дозами, что тебе и не снилось, а у него, вроде, язва, но ничего, живой пока; а будешь всю эту чушь читать, мозги закипят. Им всем легко говорить, особенно Генке, он вон какой здоровенный дурень, никакая холера не берет, а у Анюты потом почти два месяца была неудобная тяжесть в желудке, происхождение которой можно было связать, пожалуй, только с баклофеном. И так кончался каждый раз ее робкого знакомства с разного рода дурью. Теперь все окончательно надоело, но, к сожалению, только ей одной, поэтому страшно неприятно было чувствовать себя чужой в окружении друзей детства. Анюта пошла-таки на зов Макса, но внутренне пообещав себе, что хватит; сегодня будем отдыхать по-человечески, с пользой для здоровья, тем более, что долгожданное лето и долгий выходной вечер.
Поболтали о погоде, о лете, о планах на каникулы, у кого каникулы, у кого работа, зарплату не платят, денег нет, какая, к черту, стипендия в платном вузе, и какие, прости господи, перспективы в этом циничном и злом мире для последних уличных романтиков. Должна была подойти Верка. Анюта предложила дождаться и идти в парк, где можно к ночи развести костерок и похрустеть сухарями.
Вера опаздывала, и уже выскочил на зов долговязый Генка и притормозил проезжавший мимо Толик на своей ненаглядной восьмерке. Пригласили в парк и его. Тот скривился, поразмыслил и позвал в центр, гулять по манежной площади, там огоньки, люди, фонтаны! Анюта купилась на фонтаны, стала канючить. Подоспевшая Верка не возражала, они набились в восьмерку и двинулись в путь. Но не в центр, а к окраине, куда, собственно, и ехал Толик, чтобы закинуть отцовскому приятелю какие-то документы. Приятель чего-то из документов не досчитался, стали звонить отцу, выяснять, спорить, потом разобрались, наконец, и Толик вернулся за руль. Становилось прохладно, время близилось полуночи, но уж собрались, значит, надо ехать.
Дождь застал их на середине пути: сначала хлынул ненадолго, потом притих, но так и продолжал назойливо и грустно накрапывать. Вышли на Манежной.
– Хочу в туалет... – шепнула Анюта на ухо Верке.
Та начала озираться, решив, что тоже неплохо бы заскочить. Толик уже припустил вдоль по парку до ближайшего деревца, а Генка, вовсе не смущаясь, повернулся лицом к мусорному баку и занялся делом. Анюта заскулила: девчонкам-то посреди центра приткнуться некуда... Но народу нет совсем, еще бы, второй час ночи, значит можно–таки отыскать переулочек, все равно гулять. Ребята лениво двинулись в сторону Никольской, иногда встряхиваясь из-за дождя.
Навстречу столь же лениво полз ночной патруль – два паренька и молодая женщина со строгими глазами. Проверили документы, кивнули, двинулись своей дорогой.
Анюте становилось совсем уж неуютно, она в панике шарила глазами по самым темным уголкаи и аркам, находя рядом то приоткрытое окно, то курящего охранника, то глазок камеры. Положение просто пугало своей безнадежностью. Рядом жалась Верка, тоже начиная понимать всю плачевность ситуации. Нахохленные ребята плелись чуть позади. Когда же наконец, по частливому стечению обстоятельств, в абсолютно пустом переулке обнаружились приоткрытые ворота в абсолютно пустующий дворик, счастью подруг не было предела. Впрочем, как и счастью ребят, так как час, проведенный на промозглой и дождливой темной улице, совсем не прибавляет хорошего настроения. Генка, на чем свет стоит, ругал Толика с его паршивыми фонтанами, Толик валил все на Анюту с ее дурацкими физиологическими процессами, а Макс молчал и лелеял мечту скорей вернуться в машину, уехать обратно в район и выпить там водки для сугреву.
Окрыленные близостью теплой печки в салоне, ломанулись было к автомобилю, но в ужасе остановились: кто считал переулки? кто помнит, куда сворачивали? Ежевечерние променады по родному району обычно не прибавляют детальных знаний городского центра. Короче, они заблудились. Время три. Народу - никого. Анюта выскочила на дорогу, чтобы поймать машину и спросить, как выйти на манежку, но единственный притормозивший водитель – пожилой представитель кавказской нации – только хмуро спросил: “Садишься, нэт?” и укатил, разбрызгивая лужи. Другие просто ехали мимо. Кто ж будет подвозить пятерых насквозь мокрых малолеток с бандитскими физиономиями?
Но вот – о, слава небесам – из-за угла на встречу опять выплыли уже знакомые мальчики в форме во главе со своей суровой предводительницей. Женщина укоризненно покачала головой при виде взъерошенной команды, но дорогу показала. Скоро оказались в машине. Макс, наконец, вслух произнес свою оригинальную задумку про сугрев, развеселившую всех, кроме Анюты.
Приехав в район, тут же приобрели для начала две бутылки, притормозили у гаража и с жадностью похватали стаканы. И когда Генка поднял ладонь, требуя внимания, и произнес тост “за настоящий человеческий отдых”, Анюта попрощалась и пошла домой. Больше ей никто не звонил.


Каждый выбирает для себя... (осень 2003)

– Ты не поедешь.
– Между прочим, люди ждут, я обещала.
– Не волнует, не поедешь и все. Котенок, не надо с этим связываться, потом ведь не вывернешься.
– Не пугай. Кто, кроме меня этим займется? Принять вы все горазды, а знакомства для этого заводить гнушаетесь.
– Не будет чем, не будем долбаться. И ладно. Ты вообще стала слишком много принимать.
– Я имею право на отдых?
– Верунь, мне это не нравится, давай-ка прекращать.
– Ты сам говорил, что сегодня покурить не прочь!
– Так и покури со мной. Нечего свою дрянь вдыхать.
– Каждому идиоту своя радость. Меня бесит, что вы укуритесь и сидите, тупите. Мне скорость приятнее.
– И когда на медленный пересядешь?
– Иди ты, Макс.
– Ну, котенок, закругляйся. Я детей хочу здоровых.
– Так это не ко мне!
– Возьму на заметку. Ну что ты хмуришься, сама начала. Пойдем, прогуляемся.
– Нет, я поеду. Обещала. Не кидать же, Макс!
– Если ты уедешь, можешь там и оставаться.
Девушка молча пожала плечами, поднялась и стала медленно одеваться. Парень поджал губы и отвернулся к стене. Когда за Верой хлопнула дверь, он сел на край дивана и подпер щеку рукой. Вчера он обещал себе, что сделает все, что в его силах, чтобы уговорить котенка завязать со спидами, но оказалось, что совсем не просто подобрать убедительные слова. Верка - овен, если упрется рогом, не сдвинешь... А еще он обещал себе, что если не получится уговорить, прийдется расставаться. Только что-то совсем не хотелось. Но и так продолжать становилось бессмысленно. У Верки появлялась какая-то новая, чужая жизнь, с незнакомыми друзьями, с другим кайфом. Максу понравился порошок; но количество, которое уже долгое время принимала Вера, совсем не радовало.
Макс постоял под душем, вымывая из сознания тревожные мысли, собрался и решил навестить Васяна. Скорее всего, Вера обещала план именно ему. Когда котенок вернется с боксом, он попробует поговорить с ней еще раз. Только уже последний.
У Васяна набралось народу. Макс не обрадовался, заприметив среди ребят Толика. Тот был в теме много дольше остальных, плановая пора для него прошла давно, и он всегда заказывал Верке спиды.
Как обычно, в ожидании, резались в карты, курили, острили. К Максу подлетела вертлявая Галка и потащила знакомить с какой-то своей подружкой. Макс уже слышал от Генки историю, как эту Алину совсем недавно сняли прямо с автобуса, пригласили посидеть вместе со всеми, напоили до безобразия и теперь глумились над ее смущением всем районом. Но девчонка оказалась вовсе не распущенной шлендрой, а наоборот, вполне адекватной и скромной крепышкой, маленькой, складной, с сексуальной грудью и длиннющими ресницами. Она еще стеснялась своей нелестной славы, поэтому в ответ на его улыбку только кивнула. Время шло, Макс то и дело обращал внимание на новую знакомую, замечая, что ему приятен ее грудной русалочий смех и даже дурацкий красный цвет волос. На подобной мысли его оборвало появление Верки. Та настороженно прищурилась, увидев его в толпе, но не подошла, а занялась выдачей товара. Галку с подругой оттеснили к стене и Веркины манипуляции прикрыли от их взглядов спинами. Макс подошел ближе и успел заметить, как Толик тоже протянул руку за пакетиком. Верка привезла-таки спидов. Макс внутренне собрался и потянул Верку за руку.
– Давай просто покурим, котенок.
Верка замялась, покосилась на Толика. Тот пожал плечами. Верка помолчала, закусив губу, но согласилась. Пустили по кругу бутылку; новенькая девчонка не отказалась, чем доказала, что своя, хоть и затянулась всего два раза. Потихоньку накрывало, занялись обычными делами. Кто смеялся, кто вперил застывший взгляд в стену, кто тихо общался. Верка почувствовала, как залипает, подняла лицо, поискала глазами Толика. Тот перехватил взгляд и показал на дверь. Макс стоял спиной, а Васян шептал ему что-то, поглядывая на Галку, и они оба похабно гоготали. Верка выскользнула вслед за Толиком. Он уже распаковывал обертку над подоконником. Верка еще раз оглянулась на дверь и достала купюру.
Макс видел, как ушла Вера, и через минуту скользнул к двери и резко ее распахнул. Верка как раз склонялась над дорогой. Она услышала стук двери о стену, всей спиной ощутила тяжелый взгляд Макса, но не обернулась, а резко втянула порошок. Поднявшись, она осталась лицом к окну. Толик собрал все с подоконника и вышел, не глядя Максу в глаза. Верка смотрела на улицу, а видела только отражение своего лица, искаженное рябым стеклом.
– Это твой выбор, - то ли спросил, то ли констатировал голос за спиной, и дверь стукнула еще раз. Верка постояла еще пару минут, потом набрала номер диллера на мобильном. Разговор был коротким. Верка убрала телефон и, не прощаясь, покинула здание.

5/17/06 11:07 pm - О нем.



Он смотрел на меня и, наверное, ждал ответа. Сердце победно встрепенулось, все внутри кричало: “свершилось!!!”. Я уже почти выдохнула то, что мы оба хотели услышать, но вот только...

...
Его первая подружка была его одноклассницей и к тому же, признанной и почетной шалавой школы. Она, как водится, была неприлично страшна и обладала не по возрасту обширным задом. Приобщившись к сексу с самого юного возраста, она очень это дело уважала и сделала уже два аборта. Второй был от него, и судя по всему, не последний. Благодаря этим доподлинно известным событиям, широк был не только зад подруги, и родилась шутка: для того, чтобы получить с ней хоть какое-нибудь удовольствие, надо обмотать член полотенцем в три слоя. Он сам эту шутку выдумал и с удовольствием шутил ее с друзьями. Они встречались все старшие классы и чуть-чуть после выпуска, совокупляясь практически каждый вечер на кладбище, куда выходили погулять с собакой. Наиболее знаменит был случай, когда они прозанимались этим под проливным ливнем уйму времени, просто не сумев остановиться, а потом оба валялись с ангиной, он - в легкой форме, она - с небольшими осложнениями.

...
А вот вверх по лестнице взлетает другая его одноклассница, тогда уже пять лет, как бывшая. Раскрасневшаяся с мороза, в тоненьком пальтишке и желтых чулках, вбивает толстенные платформы в щербатый камень ступенек и громким шепотом кричит ему: “Ложку, ложку скорее тащи, у меня кокс, чистейший!” На лестничной клетке начинается суета, он бежит за ложкой, его лучший друг расплывается в сладенькой улыбке и потирает ладони, бывшая одноклассница бухается на колени прямо под глазками квартир и приступает к подготовке процесса. Предлагает мне, я отказываюсь, мне противно. Дальше я смотрю урывками: она прогревает порошок на ложке, набирает в шприц, лучший друг протягивает руку. Я отворачиваюсь, с детства не переношу больницу. Он вспоминает, что забыл дома сотовый, уходит в квартиру. Одноклассница морщится, думает немного и (я снова отворачиваюсь) вмазывается со словами: “Сами разберетесь, ждать не могу уже”. Еще раз предлагает мне, расхваливает товар. Когда он выходит, им уже отлично, поэтому ему вдувают мимо вены. А я пытаюсь подавить злорадство, но с трудом получается. Одноклассница начинает мерзнуть и мы идем по домам; она ловит машину, чтобы доехать до соседнего дома за углом. Кстати несколько месяцев спустя она забеременеет от такого же торчка, как она, к тому же на четыре года ее младше. Они поженятся и родят, но от всех этих событий останется осадок скорее грустной обреченности, нежели радостного счастья.

...
А вот еще случай, про двенадцатилетнюю девочку, подошедшую к ним в парке. Ему тогда было около двадцати, и с ним было двое друзей. С девочкой был хомячок. Девочка попросила пива, потому что ушла из дома и хотела это отметить. Отметила... Ребята щедрой рукой плеснули малолетке “Балтику”№9, девочка выпила все предложенное, похлопала глазами и перегнулась через скамейку блевать. Когда пиво наконец кончилось, а девочка немного очухалась, ребята, наоборот, окончательно захмелели и собрались расходиться по домам. Девочка обнаружила, что упустила хомячка, и он повел ее утешать в ближайший подъезд. Там он помог девочке стать женщиной, чем основательно ее перепугал, после чего подтянул джинсы, заявил, что идет искать бедолагу хомячка и ушел домой спать. Сейчас он помнит только, что девочку звали Алисой и, когда он уходил, она плакала.

...
После школы он с лучшим другом развлекались так называемыми марафонами: поднакапливали денег, закупались всеми возможными видами наркотиков и алкоголя и уходили в загул на пару недель. В минуты веселого прихода носились по клубам, навещали знакомых, угарно и задорно потребляли все новые и новые вещества. В минуты же тяжелого отходняка ютились по самым темным углам квартиры, деревянными пальцами набирали номер, заказывали еще, заправлялись, отходили и пускались в путь по новой. Мое появление в его жизни не заставило его изменить традиции, отнюдь, это ведь как в баню под новый год – ритуал близкий к божественному. В один из таких марафонов у нас порвался презерватив, в самый неудачный для этого день. Не могу сосчитать, сколько веществ разного свойства он к той ночи употребил, но когда я представила, какое чудовищно изуродованное существо могу, не дай боже, произвести на свет от такой случайности, мне стало страшно. Он, не смотря на полнейшую невменяемость, все же гусарски метнулся в аптеку и притащил мне таблетки для срочной контрацепции, но я тряслась от противной неуверенности и гадкого чувства уязвимости вплоть до следующего цикла.

...
А вот я стою в тени куста, недалеко от своего подъезда. На часах три часа ночи, на градуснике около десяти ниже нуля. Достаточно светло от многочисленных фонарей и окон магазинов, именно поэтому я и спряталась в тень подальше от дороги. Ведь слишком много одиноких припозднившихся водителей хотят пожалеть молоденькую девчушку, мерзнущую ночью на остановке. Я стою уже двадцать минут, жду его, а его, конечно, нет. Я и не сомневаюсь, что он уже не прийдет, но все равно стою. Он позвонил мне часом раньше, когда я уже засыпала. Совершенно пьяным голосом просил, почти умолял, о встрече, заставил одеться и выйти на остановку, сказал, что прийдет и отведет меня к себе. Я предположила, что он слишком пьян и уснет, прежде, чем покинет квартиру, а он божился, что вот прямо сейчас встает и идет к двери. Теперь он, без сомнения, давно мертво спит, но я все не могу покинуть свой пост – так хочу его увидеть. Когда пальчики ног окончательно примерзают к сапожкам, я возвращаюсь в квартиру. К счастью, мама не проснулась и еще не видела впопыхах нацарапанной записки, что я ушла до утра, иначе насмешек был бы фонтан... Я комкаю записку, набираю его мобильный, слушаю гудки, плачу и засыпаю. Мы, конечно, крупно поссорились тогда.

...
Где-то в промежутке между тем, как он расстался со своей последней девушкой и начал встречаться со мной, их чисто мужская компания погрузилась в машину и двинула на природу, то есть пить водку к кому-то на дачу. Дабы не скучать в чисто мужской компании, они прямо по дороге подцепили девочку на грани совершеннолетия и за гранью пристойного поведения, но не профессионалку, а на халяву, и привезли с собой. Девчонка всю ночь охотно пила, плясала и отдавалась. Утро. Случилось так, что срочно понадобилось вернуться в город. Когда уже собрались трогаться, вспомнили, что забыли девочку. Та все еще была мертвецки пьяна и валялась трупом. Ее кое-как одели, погрузили и повезли, но на пути испугались: в машине молодежь, лица похмельные, водитель нетрезв, да еще и чужая малолетка в отключке. Друг за рулем скоренько свернул к соседним дачам, завел машину поглубже к полям, двое сзади растолкали девчонку и потребовали вылезти. Та пьяно сопротивлялась, но ее выволокли и уложили у обочины. Достали из-под сиденья потерянный в процессе выноса тела ботинок девчонки, кинули ей его в окно и укатили с легким сердцем и спокойной совестью. В зеркало было видно, что та и не попыталась встать. Эту историю он тоже вспоминает с улыбкой, как буйную забаву по малолетству, и даже комментирует, мол, кому она сдалась, потусила и хватит.

...
Его лучший друг либо неистово меня ненавидит и хочет навсегда избавиться, либо имеет на меня определенные виды, поэтому постоянно искренне делится со мой всеми последними новостями. Благодаря его лучшему другу я всегда в курсе его слов, поступков и подвигов. Того, как он печалится из-за расставания со своей последней девушкой, красивой, изысканной, благополучной, и беспробудно пьет в годовщину их встречи и на ее день рождения; как в самом начале наших отношений он громко и прилюдно, в компании наших общих друзей, заявлял, что, пожалуй, не собирается со мной спать, просто не хочет, и все; как так же принародно, набирая мой номер, морщился и ворчал, мол, так не хочется звонить этой козе, да обижать жалко; как носил букеты сексапильной соседке лучшего друга, с которой когда-то разочек перепихнулся на той самой кровати, где потом целовал меня; и многое, многое...
Он, конечно, не знает об этом своего рода предательстве, хотя... Но тогда он вряд ли бы при любом удобном случае брезгливо поминал бы мне, что я, будучи в выпускном классе, встречалась с восьмиклассником или что я когда-то там познакомилась в автобусе с хачиком и потом долго не могла отделаться. А он стыдит меня этим регулярно, и в такие минуты мне действительно хочется его убить.

...
Он целует меня в подъезде, крепко, жадно; глухо и невнятно шепчет что-то вроде: “любимая... обожаю... всегда рядом... лучшая... ангел...”. Он сидит на перилах, прижимая меня к себе, гладит ладонями по спине, волосам, лицу, заглядывает в глаза, он абсолютно серьезен и даже немного печален. Я переживаю все его движения так остро, что мне почти хочется плакать от дикого наплыва эмоций. Но вскоре я думаю уже не о том, как сейчас мне хорошо, а думаю, что раньше было очень плохо. Что наш первый секс был в этом же подъезде; что он был сильно, сильно пьян. Мы возвращались под утро с дня рождения лучшего друга, он проводил меня до квартиры, мы стали целоваться, все более страстно, и он увлек меня на лестницу. Тогда я еще не знала истории про двенадцатилетнюю Алису, иначе никогда бы не позволила... Но он уверял, что никогда не пробовал в подъезде и что, если меня не смущает обстановка, он хотел бы почувствовать меня ближе... Были холодные ступени и ощущение нереальности происходящего, будто все случалось не со мной. И после остались только неясная неловкость и синяк на колене. А он, возможно, и не запомнил, что у нас что-то было, и, наверное, до сих пор считает нашим первым разом тот, второй, в спальне мамы его приятеля, в момент, когда этот приятель за стеной склонял к тому же самому мою младшую сестру. Если он вообще хоть что-нибудь помнит... Я думаю об этом, мне опять становится неуютно, он замечает, обнимает и пытается меня согреть. Мне очень хочется напомнить ему обо всем, обсудить, узнать, о чем он думал тогда, но я очень боюсь услышать ответ, поэтому молчу, и легче не становится.

...
Он никогда не дружил с законом, с завидным постоянством и хамской удалью преступая где только можно и как только можно серьезно. Нет, он не бил витрины, это баловство для мелких хулиганов. Разбивал он только шестерку мамы лучшего друга о припаркованный пежо, ночью и, конечно, пьяный, после чего лучшего друга выгоняли из дома, а он пожимал плечами и удалялся спать. А обычно он пытался что-нибудь откуда-нибудь стянуть, но не то, что плохо лежит, а, наоборот, что наиболее тщательно охраняется. Эдакий джентельмен удачи, в возрасте восемнадцати, наголо бритый со свежим шрамом от разбитой на спор об лоб бутылки, он был за рулем грузовика, в который его приятели спеша погружали мотки кабеля с чьих-то дач. Кабель сдали и выручили достаточно, но больше привлекал, пожалуй, сам процесс. Годом позже он же, в костюме и при дипломате, махнул перед носом охранника липовой бумажкой и заговаривал зубы целому коллективу различных работников склада, пока те же приятели вынесли два новеньких холодильника, якобы по распоряжению начальства. Спустя еще полгода он отстреливался холостыми от собаки, атаковавшей его, когда он покидал уже вскрытый и обысканный магазинчик. В кассах было почти пусто, а дурак наводчик неправильно определил местонахождение сейфа. Он-таки вытащил какую-то модерновую примочку для кассового аппарата, при попытке продажи которой после приняли его приятеля. Работал на складе в супермаркете; разумеется, чего только не вынес. Умудрялся стянуть даже такие немаленькие предметы, как люстры, причем продавал тем же работникам магазина, то есть крал практически на заказ. Было, конечно, и совсем по мелочи: обыскивал квартиру бывшего приятеля, даже скорее собутыльника, по пьянке забывшего у него ключ; а еще в шестом классе вытащил из сумочки математички зарплату за месяц плюс деньги, собранные с класса на какую-то поездку, – копейки, просто математичка дура была... Про все эти авантюры он вспоминать не любит и рассказывал неохотно, но, тем не менее, в живописных деталях.


...
А вот я извиняюсь перед мамой и мне невыносимо стыдно. Мы стоим в тапочках на первом этаже нашего подъезда, в ее ладони зажат вырванный с мясом замок нашего почтового ящика, дверца которого лихо скручена в спираль. Все дверцы до и после нашего ящика тоже аккуратно сорваны, явно с целью хоть сколько-нибудь замаскировать этот акт вандализма, направленный именно против моего ящика. Коробку для ненужных газет, сожженную в ту же ночь, соседи уже убрали, но на полу размытые следы гари. Разбито стекло. Я рассказываю маме, как меня проводили до дома, и, вроде бы, ушли. Я говорю, что не знаю, что случилось, и чем я заслужила эту хулиганскую выходку.
Я, конечно же, представляю, в чем дело. Мы были едва знакомы тогда, гуляли ночами в одной компании. Меня провожал он и три его друга. Были пьяны. Один из друзей за глаза называет меня говнюшкой и имеет ко мне определенного рода претензии, а именно, что он изменяет со мной своей изысканной и стильной подружке. Девушка друга – хорошая знакомая этой стильной и изысканной, что значительно усугубляет мою вину. Несомненно, друг и предложил небольшой погром в качестве воспитательной меры, а, может, и наказания за аморалку. Громили все вместе: кто вымещал злобу, кто выражал привязанность, кто просто развлекался. Я не могу объяснить этого маме. Я ощущаю небывалую обиду из-за несправедливости и их безжалостной хулиганской ребячьей выходки. Интересно, думал ли друг о морали, когда сам, пьяный в хлам, нечленораздельно и хамски предлагал мне интим в отсутствие своей девушки на одной из вечеринок?

...
А вот мы вспоминаем то недолгое чуднуе время, когда вечерами страстно и голодно обнимались в подьезде, где тремя этажами выше жила его девушка. Он проводил вечера у нее, потом спускался к нам на второй этаж, писал ей, что ложится спать, и принимался пить. К ночи друзья потихоньку расходились, а мы неизменно оставались вдвоем... Он искренне возмущается, как же так получилось, и корит меня за предательство принципов женской солидарности, ведь он тогда был малолетним эгоистом, а я почему позволяла? Я постепенно раздражаюсь таким отношением и начинаю доказывать, что мне, якобы, тоже было все равно. На что он удовлетворенно заявляет: “Значит подъезд тебе сожгли за дело!” После этого мне не хотелось с ним разговаривать всю неделю.

...
Никогда, никогда я не чувствовала себя с ним красивой. Любимой, умной, хитрой, нужной, сексапильной, удобной – да, но никогда красивой. Красивой была и навсегда останется она, а мне остается только смириться и, иногда до боли сжимая зубы, пытаться не сравнивать себя. Он, конечно, говорил, что я красива, что обожает мою моську, ласково целовал мой неудачный нос и смеялся, когда я недоверчиво морщилась. Но ни разу он не посмотрел на меня с тем немым восхищением, с которым он провожал ее глазами. Только ей он писал в восхитительную ночь полнолуния, когда они уже расстались: “Посмотри, какая сегодня луна. Она так же красива, как ты всегда...” ; и ни разу я не прочитала ничего подобного. Пару раз я даже получала сдержанные замечания по поводу моей манеры одеваться, сказанные между прочим и сквозь зубы, что особенно больно отзывалось во мне в тот период, когда я всеми силами пыталась соответствовать его представлениям о красоте, а проще говоря быть стильной и изысканной. Конечно же безуспешно, куда мне... Я так и осталась убогой и отчаянно, неистово, невыносимо ревнующей к чужой красоте.

...
А вот мы лежим, крепко обнявшись, в его тесной односпальной постели. В его комнате два кресла-кровати, на одной мы, на другой, в полуметре от нас, спят младший брат и их тупой и злобный черный кот. За стеной бабушка, наверно, не спит, а злится, что опять приперлась эта шлендра, можно подумать, ночевать ей негде. К этому я уже привыкла, тем более, что мне она ничего никогда не говорит, а только громко высказывает все по телефону его маме, которую я видела всего пару раз, потому что сама она живет у нового бой-френда и бабушкины печали ей нипочем.
Мы уже засыпаем, но тут он вроде как между прочим спрашивает, мол, как же так получилось, что мы начали встречаться. Я чувствую, что его этот вопрос давно волнует, настолько небрежно он спросил. Что наконец волнует, это мило, жаль, что только сейчас; и очень жаль, что он действительно ничего не помнит... Я начинаю рассказывать. Как мы по воскресеньям целовались на кухне лучшего друга, когда уезжала на ночь мама. Потом перенесли поцелуи из кухни в мамину спальню. И потом как-то незаметно так переросло... Он хмыкает и вставляет фразы типа “вот это я помню, ты тогда сама полезла”. Я возмущенно огрызаюсь, мы смеемся, я продолжаю вспоминать, как все лето пили, ссорились, мирились, снова пили. У него наиранно недоуменный вид, восклицает, мол, и как ты меня терпела! Опять смеемся, замолкаем, снова начинаем засыпать. А я вспоминаю то, что хотела, но так и не смогла напомнить ему. Как с первого нашего случайного поцелуя я существовала мучительном ожидании: он туманно изъявил желание попробовать повстречаться только спустя четыре месяца – вот тебе и “незаметно переросло”. Как горько я плакала, когда, уже намечтав с три короба, узнала, что у него есть подружка на работе; впрочем, месяц спустя выяснилось, что это столь же несерьезное увлечение, как и я. И как я плакала еще горше, снова и снова наталкиваясь на толстенную стену его поклонения той стильной и благополучной. Как мы два раза “насовсем” расстались осенью, как порознь отметили новый год, как глупо я себя чувствовала все лето, когда он пил от всей души и с таким неприкрытым свободолюбием, что я рядом с ним казалась бесплатным приложением к его бесшабашному отдыху...
Сбивая меня с мысли, он начинает ворочаться, крепче меня прижимает и уже сквозь сон произносит: “Эх, этим летом снова будем пить. А куда деваться? На то оно и лето...”

...
... Почти выдохнула “да”, но вдруг задумалась...
...Я перевела глаза с его лица на кольцо, потом обратно; закрыла коробочку и вложила синий бархат назад в его ладонь. И потом все-таки выдохнула:
– Прости...

5/17/06 10:57 pm - БЛИЗНЕЦЫ

twins

Когда Анечка вошла в класс, первая парта в левом ряду пустовала, а в журнале Анечка поставила “нб” против фамилий двух сестер Стрельских, Вероники и Виктории. На пятнадцатый день Анечкиной педпрактики, когда чужая школа уже не кажется враждебной, а незнакомый класс начинает питать чуть-чуть уважения к старательной студенточке, из-за той самой парты на Аню стали смотреть еще четыре одинаковых глаза. Вика и Ника были похожи, как бывают похожи все близнецы: молча, без движения - копия, но в разговоре, в общении, безусловно, лидировала Виктория. За весь урок от Ники Анечка услышала только тихое “хорошо” на вопрос о здоровье, тогда как Вика обстоятельно доложила о всех прелестях подростковой ангины, выразила радость по поводу, хоть и временного, но отдыха от старой грымзы-русички, подарила улыбку Анечкиным новым, а потому еще привлекательным, сапожкам и, наконец, вызвалась вымыть доску, сопроводив процесс забавными и шумными комментариями. Анечка понравилась Вике, Вика заинтересовала Анечку, но, вероятно, дело так и кончилось бы просто взаимной симпатией, если бы Анечкин дружок, повеса и болтун, в очередной раз не надул ее, и Анечка, маясь, не вышла в ночи отдышаться на остывающую осеннюю природу. К тому времени педпрактика была благополучно засчитана, а еще не успевший полюбиться 8“б” позабыт, поэтому, когда, вслед за вспыхнувшим в темноте маячком сигареты, из ночи выплыло лицо сестренки Стрельской, Анечка, безусловно, удивилась.
Девочка казалась нереально маленькой в узенькой тонкой ветровке, небольшим росточком и светлыми косичками подчеркивая нелепость своих тринадцати лет посреди хулиганского ночного района. Сестра была одна, жадно затягивалась - явно курила не один год уже, не сводила с Анечки спокойного взгляда, затем без приветствия произнесла, манерой речи выдавая в себе Викторию:
– Я ваш адрес в учительской подглядела, извините. Я к вам зайти не решилась, собиралась возвращаться, а тут вы спускаетесь… В общем, значит так надо, значит, судьба. Пойдемте?
– Вика, уже поздно, ты почему не дома?
– Оставьте этот тон учительский, пожалуйста, не выношу! В школе долбят, вы хоть пожалейте! Анна Олеговна, прошу, пойдемте. Это ко мне, здесь недалеко. Мать с отцом на дачу свалили, я сейчас в школу не хожу…– улыбнулась, но настороженно. – Справку потом как-нибудь. Вы ведь в школе не появитесь больше? Ну и отлично.
Вика вцепилась Анечке в ладонь холодными пальцами, стрельнув сигарету в кусты, и потянула упрямо, как щенок вытягивает тапку из-под кровати, упираясь всеми лапами. Анечка, сопротивляясь, решала. И опять же, реши она в пользу правильного воспитания и отправь Стрельскую спать, быть может и не прикоснулась бы к тому, к чему ей представился случай прикоснуться. Но Анечка не хотела возвращаться назад в спящую квартиру и продолжать маяться до утра, поэтому пошла за настырным щенком, как Алиса за белым кроликом.
Вика жила действительно недалеко, уголок ее дома был виден с Анечкиного балкона. Домик старенький, страстно мечтающий о ремонте, такой же была и малюсенькая квартира о двух комнатах, совместном санузле и крохотной кухоньке. Вика усадила Анечку на занозистую табуретку, задушенную с одной стороны умирающим, некогда зеленым растением в пластмассовом горшке, а с другой – висящей до полу клеенчатой, веками не мытой – даже цвет не различался под слоем грязи – скатерти. Анечка сжалась, стараясь не задеть и без того несчастное растение и не испачкать светлый, связанный мамой свитер о безобразие, покрывавшее стол. “Фу, как живут, – думала брезгливо, – такие девчонки хорошенькие в таком вот свинарнике, кошмар! Не приду сюда больше, а уж на табурет этот, стул пыток, точно не загонят, нет…”
Из темного узкого коридорчика выплыла тоненькая Викина фигурка, волоча за собой внушительных размеров диванную подушку, швырнула ее на грязный линолеум, села, нахохлившись. Анечка молчала – ждала. Вика не шевелилась, зато из коридора снова появилась девичья фигурка, замерла на пороге, колупая ободранную железяку, служившую дверной ручкой.
–Здравствуй, Вероника, – сказала ей Анечка.
– Она, – девочка протянула руку, указывая на сестру. – Она Ника.
Та, что на подушке, не пошевелилась, головы не подняла. Анечка, начиная подозревать, о чем пойдет неожиданный ночной разговор, скользнула взглядом по обнаженным Никиным предплечьям, пытаясь разглядеть любые признаки постороннего губительного вмешательства в юный организм. Но кожа была нетронута, личико свеженькое, синяков под глазами не наблюдалось - полноценная хорошенькая девочка-подросток, даже не производила впечатления человека “под кайфом”, только вся неподвижная, как игрушка. Ну, раз не наркотки, решила Анечка, то несчастная любовь.
А Вика все ковыряла железяку, взъерошилась, напряглась – готовилась к беседе.
– Ну так, в общем, – вдруг, как один, произнесли голоса сестер, слово в слово. – Мы вам фокус покажем!
Анечка встрепенулась и уставилась: Ника говорила, так и не шевельнувшись, звук в звук попадая в Викины слова… или это Вика попадала в Никины?
–…Одна из нас выйдет, а вы у оставшейся попросите что-нибудь из комнаты принести - любую чушь - и увидите… – Ника, не переставая говорить, поднялась с пола и покинула кухню. Вика, посторонившись, стала напротив гостьи.
– Ну, – повторила она уже в один голос, – любую чушь! Пожалуйста…
– Ты меня привела сюда фокусы показывать, Викуша, ты себя хорошо чувствуешь? Я думала, что серьезное стряслось, а вам ночные посиделки устроить не с кем?! Я, прости, в свои тринадцать так насиделась, достаточно.
Анечка поднялась, чтобы уйти, даже вышла в коридор, но что-то испугало ее в выражении Викиных глаз. Вдруг у девочек и вправду кризис, сейчас с балкона прыгать будут, а Анечка себе не простит потом никогда. Ну что ей стоит на пару часов вспомнить детство золотое, а может и разговорить сестер удастся, помочь как-нибудь.
– Любую чушь, – прошептала Вика, и голос ее сорвался.
Анечка вернулась на кухню, изобразила лицом мыслительный процесс и изрекла:
– Фотоальбом.
– Мало. Еще парочку…
– Зеркало, помаду, – Анечка понизила голос, – и перышко из подушки. Достаточно?
– Вполне. Подождите секундочку, альбом среди учебников закопан, надо поискать. Вы сядьте, я чаю налью пока.
– А в чем суть фокуса? – Аня осталась стоять, презирая ей предназначенный убогий табурет. И почувствовала Никину ладонь на своем плече. Обернулась. Девочка протягивала ей массивный альбом для фотографий, на нем лежало круглое зеркало без оправы, рядом - пробник от помады “Ki-ki”, а из-под зеркальца топорщились белые усики куриного перышка. Ника не улыбалась. Вика стояла спиной, заливая чешуйки заварки кипятком.
– Смешно. Что, стены такие тонкие? Или у тебя, Никуша, суперслух? Занятно, все-таки, как ты узнала?
Но Аня была никакая актриса, и старательно наигранное удивление именно так и прозвучало – старательно наигранное. Вику передернуло, она резко обернулась, в глазах появился гнев.
– Я не знаю, как сказать, что хочу! – топнула ногой. – Число ей скажите, а я уши зажму. Или напишите лучше, вон на газетке, да покажите ей. Давайте, ну? Там ручка есть, – глотая злость, Вика отвернулась и зажала уши.
151167830, нацарапала Анечка на полях, досадуя, что приходится принимать участие в подобном нелепом представлении; Викина внезапная злость была ей непонятна.
Ника подошла, склонилась над столом.
­– Пятнадцать, одиннадцать, шесть, семь, восемь, тридцать, – объявила Вика, не разжимая ушей и не отмыкая век.
Аня не поверила, поднесла газету к глазам, всмотрелась.
– Пятнадцать, одиннадцать, шестьдесят семь, восемьсот тридцать, – повторила Вика. Глаза ее все еще были закрыты. Ника смотрела в пол и знаков сестре не подавала. Была очередь Анечки злиться, что она немедленно и сделала. Вика оборвала ее возмущенную тираду о бессовестных малолетках, просто взяв за руку.
– Хотите это как-нибудь объяснить? Или мне все-таки попытаться? – она опустилась на подушку, даже не взглянув в сторону надписи на полях. Молчаливая Ника присела рядом. Анечка почувствовала, что будет глупо стоять, и снова втиснула себя между цветком и скатертью.
– Я сначала не думала, что чем-то отличаюсь от других людей; когда рождаешься другой, не сразу это понимаешь. Я вот даже не помню, когда поняла… Вы сейчас, наверно, про телепатию подумали? Не так все, совсем не так. Я ни с кем про это не говорила, а вот сейчас слов подобрать не могу… – Вика мучилась, кусала губу и обдирала принесенное Никой перышко. Когда остался голый черенок, она продолжила:
– Ну представьте: два монитора к одному блоку подключены. Вроде как мозг один, а окошка в мир два. Я такая, у меня два тела: и это я, и это, – указывая на сестру, – я.
“Шиза”, – подумала Анечка.
– Не верите… Ладно, но вы же видели, что она знает, то и мне известно; что она видит, то вижу я!
– Легче поверить в телепатию, – призналась Аня.
– Не надо в телепатию. Телекинез совсем не так, это когда два сознания сообщаются, мысли друг друга читают, общие эмоции испытывают, но когда отключаются – два разных человека. А у меня одно сознание на два тела. Ники нету, не существует; она как корпус, ее мозг – мой мозг, только в другой голове. Ну как еще объяснить? Я одна на двоих, понятно?
Анечка считала себя человеком неглупым, рассудительным, к тому же, чутким и отзывчивым. Отталкиваясь от этих качеств следовало в безумную историю не поверить, как в абсурд, но виду не подать, стараясь не испугать несчастных, больных головой близняшек, а наоборот, всячески поддержать, ободрить, поудивляться, обещать помощь и сотрудничество. Наутро же набрать номерок соответствующего заведения и долгие годы потом носить сестрам передачки и утешать убитых горем родителей, быть может, не менее безумных… Ого, ну и семейка, должно быть!
Повисла тягучая тишина. Вика сунула сигарету в рот, Ника вышла и вернулась с зажигалкой. Сама не закурила. “Верно, – подумалось Анечке, – зачем же травить оба тела? Пусть хоть одни легкие здоровыми будут, раз уж есть такая возможность.” Подумала и улыбнулась. Атмосфера разрядилась. В глубине души Анечка, конечно же, верила в чудеса. А шоу с числом было совсем не похоже на фокус. И Анечка поверила Вике.


С той ночи, проведенной на убогой кухне Стрельских, Анечка и Вика виделись практически каждый день. Иногда, если не получалось отправить сестру домой, Вика приводила и ее; та всегда плелась в хвосте или сидела поодаль, а губы ее шевелились, когда Вика заговаривала. Но Анечке было неловко в ее присутствии, будто за ними ходит умственно отсталая девочка, и Вика, уловив неприязнь, старалась отводить сестру в квартиру, а уж после бегом неслась к подруге. Теперь они были на “ты”. Вмести смеялись над тем, как Анечка, будучи еще Анной Олеговной, влепила сестрам двойки за проверочную работу, трещали на все сугубо девчачьи темы и, без чего не обходилась ни одна их встреча, говорили о Вике. Эти встречи были для нее исповедью, на которой нельзя ни солгать, ни приукрасить. Накопившаяся за долгие годы информация перетекала из измученного сознания необычной девочки сплошным потоком, не иссякая, в память Анечки, находя там достаточно места и теплый прием. Аня не ощущала себя “жилеткой”, отнюдь, понимая бесконечное одиночество Виктории, усугубившееся переходным возрастом, она жадно впитывала рассказы о жизни все еще непонятного ей существа “одного в двух лицах”. Было немного жутко от нереальности происходящего, иногда ночью Анечка, размышляя, совсем не спала; но предать Викину искренность не смела, ибо слово молчать было дано, а обсудить хотелось страшно, и Анечка говорила с Викой и снова с Викой. Теперь Вике было полегче, а Анечка платила молчанием за возможность знать то, что не знают другие. Никто-никто.
Рассказы Вики изумляли, смешили, пугали, заставляли пожалеть и позавидовать. Удивительно, что Вика, и не пытаясь подобрать слов уместнее, говорила о сестре, как нормальный человек сказал бы о своем локте или большом пальце ноги.
– Как-то еще в детском саду, в дошкольной группе, я засмотрелась куда-то в окно и ударилась Никой о стол, когда та шла из туалета. Очень больно. А заревела я сама, а не она: от неожиданности не сосредоточилась. Меня долго не могли успокоить, а про Нику я забыла, и она минут пять просто таращилась в пол. Решили, что у нее шок, а я за сестру испугалась. И только нянечка заметила, что я никак не могла увидеть момент удара – сидела спиной на другом конце огромной залы. Стала что-то подозревать, следила все за мной, наверно, тоже про телепатию думала. Потусторонняя связь, все такое. Зато за тот год из-за этой слежки я себя в руках научилась держать – не подкопаешься. С Никой хором не здоровалась, даже одновременно о разном говорить научилась, но это тяжело очень. Ну вообще, если кто вдруг что увидит, только забавляется, что мы, как в “Близнецах”, одновременно в ухе чешем…
И сестры вместе улыбнулись.
Анечка не скупилась на вопросы, Вика – на ответы; говорили о том, как Вика узнала о своей непохожести, чем определяется главенствование тела Виктории над телом Вероники – где сознания больше и почему не поровну, как хотелось Вике поделиться секретом и почему она доверилась именно Анечке, зачем скрывается от родителей и что собирается делать со своей тайной в будущем, когда захочется замуж…
Викуше было тяжело; Анечка могла только выслушать, но видела, что Вика надеется на нечто большее, чем просто исповеди. Ей нужна была серьезная поддержка, которую, обе знали, Анечке сложно было обеспечить, хоть Анечка старалась во всю. Но все же, раньше Вика была одна среди “нормальных”, теперь же тайной тяготились двое, немного облегчая друг-другу бремя молчания. Их союз, их взаимопомощь обещали быть бесконечными.


Спустя три года, повеса и болтун, Анечкин бывший дружок вдруг возник на пороге и увез свою “самую до сих пор любимую и так и не забытую” Анечку, обалдевшую, а по тому покорную, на полгода в деревеньку к своей двоюродной бабке учиться семейному счастью и восстанавливать былые чувства. Анечка вставала до рассвета, помогала бойкой старушонке топить печь и гонять кур по запущенному убогонькому участку. Связи с городом в деревеньке не было, дни были заняты хозяйственной суматохой и нахлынувшими любовными переживаниями… В общем, Вика осталась в городе одна, без привычной Анечкиной заботы.
К тому времени Стрельские закончили одиннадцатый класс и провалили экзамены в пединститут – сдали историю на пару. Вика была в расстройстве: школьные экзамены прошли, как по маслу (отвечала Ника – Вика сидела с учебником за дверью, и наоборот), а вот в институт сдавать пришлось одновременно со всем потоком абитуриенток – вот и не вышло… Родители бушевали, грозились запрячь по полной, обзывали бездарями и никчемными дармоедками; особенно кипятился папа: столько лет дружить с училкой и даже в такой паршивый пед пролететь, немыслимо!
…А еще Вика влюбилась.
Саня считался “первым парнем” в своей компании. Не только за смазливую мордашку и стильные одежки, но и за умение навешать лапши и сразить всех собственной самодостаточностью. Поэтому именно ему была дана привилегия ухаживать за хорошенькими белобрысыми близняшками, остальные и не совались. Было бы бесполезно: смелая болтливая Вика так и таяла под Санькиным взглядом и глупо хихикала над его намеками, а тихоня и молчунья Ника ходила хвостиком за сестрой и на других ребят не смотрела. Вскоре Стрельские полностью принадлежали Сане, тот пользовался случаем и не дурак был потискать обеих, поухаживать: тут дверку придержит, там сигаретку прикурит, одной курточку погреться даст, другой поцелует пальчики…– Саня развлекался. Вика млела. Сестру не удавалось оставить дома. “Ты так выгодно смотришься на ее фоне, – пел ей Саня, – общительная, веселая!” И Вика, охотно подавив раздражение от необходимости напрягаться, делила Саню с тем, кого он считал ее сестренкой.
На самом деле для Сани Ника не была просто “Викиной сестренкой”, совсем наоборот. После пары месяцев общения с болтушкой Викой, к тому же заметив щенячью преданность и привычный для Сани в глазах девушки восторг от его персоны, парнишка все чаще задумывался именно о робкой Никуше. Та не смотрела на него, как на бога, не ловила его каждый жест, не утомляла кокетством и ужимками. По сути говоря, они и двумя словами за вечер могли не перемолвиться, но ее расслабленная фигурка, спокойный, опущенный взгляд, мысли, витавшие где-то вне области обитания его, Сани, цепляли сильнее общительности ее сестры. В ней была та же безумно привлекательная самодостаточность. Саниной целью стало растормошить Никушу, пробраться в ее личную вселенную и оказаться частью этой вселенной. Саня придумал себе идеальную подружку с богатым внутренним миром и Ника была воплощением этого идеала. Саня не замечал, что Ника ничем не показала наличия этого своего внутреннего пространства, ему было достаточно собственных иллюзий. И Саня решился объявить о своем выборе.
Громом с ясного неба, всемирным потопом, атомной бомбой Хиросимы стало для Вики Санино признание. Вика обалдела, Вика не поверила, потом разозлилась. Потом начала осознавать… И с того момента, как Саня шепнул Никуше на ухо “Я с тобой хочу быть, скажи своей болоболке-сестре, чтобы завтра она осталась дома!”, Вика потеряла последнюю ниточку, связывавшую ее с миром нормальных людей. Этот убогий довесок к ее телу, отнимающий время и силы, требующий энергии, питания, ухода, напрягающий своей необычностью, а главное, ненужностью, заставляющий считать себя уродом, потенциальным объектом для изучения…– все это терпела уставшая Вика, а теперь это глупое существо, почему-то подаренное ей природой, забрало у нее Саньку. Викино сознание, будучи по сути еще сознанием ребенка, никак не могло охватить проблему в целом, хоть и силилось подняться выше над ситуацией и увидеть дорогу к выходу. Она, разумом понимая бессмысленность своих действий, всем сердцем возненавидела Нику как соперницу (хоть и смешно это было), вместо того, чтобы продолжить общение с любимым в качестве Ники, культивировала в себе обиду на Саньку, на себя, на судьбу… А так же на вечно поучающих родителей. И, конечно, на бросившую, сбежавшую, предавшую Анечку.
Разрушительная реакция в ее голове начала набирать обороты; запертая в клетке своей ненависти, девочка сходила с ума. Ей нужна была помощь.


Анечка вернулась в город отдохнувшей, уверенной в заслуженном счастье, предвкушая день, когда сможет смело сказать о своем дружке “муж”. Жизнь сочилась красками, запахами уюта и надежности, обволакивала и убаюкивала, даже почти пугая нереальной идеальностью. Только через месяц после возвращения Анечка с неохотой поняла, что пора спускаться с этого пушистого облачка и, чтобы восстановить связь с реальностью, набрала Викин номер.
Вика не ждала звонка, но он явился последней каплей. Истерика, рвавшая девичью грудь на мельчайшие кусочки, словно ударная волна невероятной силы, хлынула из трубки, захватывая Анечку и утягивая в безумный водоворот, из которого выбраться не было сил.
– Сука, сука, ненавижу ее! Если бы ее не было, только бы ее не существовало! Он бы так не поступил никогда, это она! Она! – кричала, задыхаясь, Вика.
– Это же ты, а не она, Вика, прийди в себя! Ты по какому поводу психуешь? Ну и общайся ты с ним как Ника, делов-то?
Вика не слышала, она давилась, захлебывалась слезами. Она ждала чего-то от Анечки, но обнаружила, что уткнулась в глухую стену: Анечкина разумность и рассудительность сквозили удовлетворенностью и пряным счастьем. Не того хотелось ей слышать, и сразу вспомнились ей Анин побег, как Вике казалось, от ее проблем, и Анино нежелание поинтересоваться Викиной жизнью в течение стольких месяцев…
– Я убью ее, вот увидишь, – прохрипела в телефон Вика, – и сразу стану нормальной, и жизнь будет, как у всех, и он ко мне вернется. Не смей обо мне думать, как об уроде моральном, не смей со мной так снисходительно разговаривать!
И Вика грохнула трубку. Посидела с минуту на кухне, царапая ногтем сальную скатерть, сжав губы встала, не умываясь и не сняв одежды легла спать, отодвинувшись подальше к краю от неподвижного Никиного тела. Это была первая ночь, когда Вика не плакала. Анечка казалась ей последней соломинкой, способной помешать буре выбраться наружу, но Анечка не оправдала надежд. Теперь Вика приняла решение.
Нет, Анечка не разлюбила подругу, не позабыла обещания и желания поддерживать удивительную и невезучую девочку. Просто необъятный покой ее души не впускал в себя чужое горе, не хотел соприкасаться с нервами и слезами. Удивляясь сама себе, Анечка решила подождать, ибо надобность бежать и спасать Вику теперь казалась ей гораздо менее значительной, чем раньше. Тревога, повисшая в воздухе после их последнего разговора, лишь немного беспокоила и отвлекала Анечку, но задуматься и действовать не побуждала. И Анечка не может теперь припомнить, ощутила ли она тот момент, когда тревога достигла своего апогея; почувствовала ли, что случилось непоправимое, до того, как однажды воскресным вечером наткнулась по телевизору на недельный отчет о криминальных и неблагополучных происшествиях. Разбрызгивая звон и осколки об пол ударилась, выскользнув из пальцев, недомытая тарелка, сердце подпрыгнуло, пытаясь достучаться до ошеломленного сознания: что, мол, в шоке? А ведь все к этому и шло!
“…Семнадцатилетняя девушка найдена на улице такой-то прохожим таким-то в бессознательном состоянии. Приехавшая помощь постановила смерть от инъекции воздушным пузырем. Экспертиза показала, что смерть была результатом самоубийства: девушка ввела в вену воздух около трех часов ночью. Девушка не была наркозависимой или связанной с криминалом, не имела конфликтов в семье. Причины самоубийства остались невыяснены. Родители девушки и ее сестра-близнец переживают тяжелый стресс. По данным статистики по подростковым самоубийствам около… ”


Анечкины каблуки отбивали по асфальту торопливый ритм, он током проходил через тело и, сливаясь с биением сердца, пульсом ударял в мозг. Мысли метались, как безумные, больно ударяясь о стены, от этого голова почти была готова взорваться; собственное прерывистое дыхание давило на уши, не давая сосредоточиться. Она спешила в дряхленький дом, где раньше жили сестры, а теперь одна Вика Стрельская. Спешила осознать, хоть на миллиметр приблизиться к пугающему, желанному знанию: как это?
Как это – пережить собственную смерть? Убить себя и не умереть; почувствовать все, что чувствует уходящий из этого мира человек и сохранить в себе эту страшную память? Возможно ли таким образом научиться не бояться смерти? Вот что еще, оказывается, выпало на долю этой девочке – недоступный более никому опыт, уникальная возможность, которую, как считала Анечка, совсем не стоило использовать…
Дверь открыл папа. Прищурившись, с минуту вглядывался в Анечкино лицо, потом вскинул голову, узнавая, и, наконец, рассеянно потерев висок, пропустил в квартиру. Остановился, загородив собой весь коридор, грузный, потерянный, вместо приветствия произнес:
– Никуша умерла, вы знаете?
Анечка покорно сделала печальные глаза и кивнула. Она жалела Нику, тихую, хорошенькую, но никак не могла скорбеть о ней, как о близком человеке – Ника не была человеком.
После приличествующей паузы Анечка попросила:
– Можно увидеть Викторию?
Папа не двинулся с места, мешая пройти в комнату, и не протянул руки за курткой.
– Она там, – сказал он, наверно, имея в виду спальню, но прохода в коридор опять не открыл. С его несчастной фигурой в проходе маленькая квартирка напоминала пылесос с засорившейся трубой.
Анечка мялась, не желая отступать, а в это время в замке зацарапал ключ, и в прихожую ворвалась мама. Мигом оценив ситуацию, она схватила куртку из рук Анечки и, одновременно вешая ее в шкаф и проталкивая мужа в коридор, скороговоркой шептала:
– На кухню ко мне идемте, я чаю налью, посидим, Анечка, идемте, вы на него не сердитесь, вы же понимаете, идемте, Анечка…
Так Аня снова оказалась зажатой между больным цветком и немытой скатертью на кухне Стрельских. Мать суетилась, разливая чай. Тараторила:
– Вы же к Вике пришли, наверное, вы не торопитесь, Анечка? – не дожидаясь ответа, – давайте сначала здесь посидим, а потом уже к Вике, а я вам расскажу пока, вы ведь все знать хотите, затем пришли. Вы ведь подружками с Викой были, а я все думала…
Анечка больше не слушала. Было жаль эту несчастную женщину, потерявшую из двух дочерей, вероятно, наиболее любимую; непонятно по какой причине потеряла, вот и пытается теперь понять, хватаясь за любую деталь, за любое знакомство. Что же, интересно, говорит на эту тему Вика?
– А что Вика? Я хотела бы… – перебила Аня, но осеклась, потому что мама замерла и вдруг вся стекла, как восковая кукла под пламенем: черты лица разгладились, плечи поникли, руки повисли вдоль тела. Ее взгляд, зацепившись за пятнышко на стене, застыл вместе с ней.
– Нету. И Вики нету. Врачи сказали, шок… Не говорит, не слушает, просто сидит и смотрит, как… как… умалишенная!
Тут страшная догадка кровью бросилась Анечке в голову. И Анечка не стала ждать позволения, уронив табуретку, выбежала из кухни, больно ударилась плечом о полураскрытую дверь ванной, в секунду пересекла коридор и, не вспомнив, какая из комнат принадлежит сестрам, наугад ворвалась… Не то: с дивана на нее поднял взгляд усталый папа, со сгорбленной спиной перебиравший пачку трепаных детских фотографий. Не извинившись, Анечка метнулась к другой комнате, на миг замерла, переводя дух, и открыла дверь.
Глаза не сразу привыкли: в комнате было почти темно; лучи заходящего солнца не проникали сюда, в восточную комнату, и в этой крохотной клетушке вечер казался еще темнее и безысходнее. Анечка потерла ноющее плечо, вглядываясь в очертания предметов… А вот и неподвижная фигурка на той самой диванной подушке, почти в той же позе, в какой сидела погибшая сестра на грязном кухонном полу почти четыре года назад, в ночь, когда Вика доверила Анечке свою тайну и свои надежды и когда никто из них не мог и представить, что доверия Анечка не оправдает.
Аня, похлопав по стене, нашарила выключатель, вспыхнула лампа. И сразу, словно ледяной ладонью по щеке, ударил Анечке в душу застывший Викин взгляд. Вика не отреагировала на лампу, лишь зрачки ее чуть съежились, приноравливаясь к освещению. Анечке показалось, что сознание, еще остававшееся в теле, поздоровалось с ней этим движением зрачков. Лицо же, руки, линия плеч были так безнадежно безучастны и мертвы, что не вызывало сомнения: Вика была не здесь, где угодно, но не в этой комнате, не на этой подушке. Глотая слезы, Анечка опустилась на колени перед подругой и сжала ее пальцы.
– Вика, это я, посмотри сюда, Викуша, пожалуйста! Это же я… – отпустив Викину руку, Анечка ладонями взяла ее лицо и повернула к себе, – Вика?
Плечи девочки дрогнули, мышцы шеи чуть напряглись, словно пытаясь высвободить голову из Аниных ладоней, но взгляд не прояснился, и ответа Анечка, конечно, не услышала. Аня разжала ладони и голова Вики, слегка качнувшись вбок, снова замерла, уставив глаза вникуда, а Анечка, не в силах сдержаться, разревелась, прижимаясь лбом к плечу бывшей подруги.
Увиденное не давало повода сомневаться: Анечкина догадка верна. В тот момент, когда из уст матери прозвучало слово “умалишенная”, вот, что вспыхнуло в Анином мозгу: а была ли Вика самостоятельным существом, организмом, способным функционировать без своей половинки? Убивая мозг, хранивший в себе часть ее сознания, не убивала ли Вика часть себя самой? И сейчас Викины безумные глаза говорили: ты права, и права также в том, что я не очнусь. Плача, Аня прощалась с подругой навсегда. Вика убила себя, а мертвые не возвращаются.
В случившемся была, безусловно, и Анечкина вина; и пусть никто, кроме нее, не знал об этом и не мог укорить, но то, что Анечка могла бы сделать и не сделала для того, чтобы помочь, сейчас так ясно нарисовалось в ее сознании: десятки вариантов, один лучше другого, и в каждом из случаев сестры были бы живы и здоровы, и Вика была бы рядом с ней. А теперь, из-за ее бесчувственности, ее проклятого эгоизма, она плакала перед полуживой Викой в комнате ее мертвой сестры, и это была реальность.
Сзади тихо подошла мама. В ее глазах уже не было места слезам, но сердцу стало лишь чуточку полегче при виде искреннего Аниного горя. Значит, вырастила дочь достойно, если ее болезнь так переживается другими. Анечка дала слово молчать, и мама так никогда и не узнает, что она семнадцать лет растила всего одну дочь... Впрочем, она не поверила бы.
Powered by LiveJournal.com